Вдруг в темноте заворчал Лач. Проклятый! Учуял, наделает теперь шуму. Но пес не залаял, — у испольщика неотъемлемое право ходить по двору днем и ночью. Все же Лач подбежал проверить: кто это другой? Обнюхав конец платка, ткнулся в ноги, мокрой мордой коснулся ее руки, потом отошел, и слышно было, как, шурша заиндевевшей травой, виляет хвостом. Это означало, что у него нет никаких возражений, он причисляет Анну к своим. Когда прошли дальше, пес вернулся и тихо поплелся за ними, чтобы проводить до кухонной двери, — это уже признак полного доверия, почти благосклонности. На сердце у Анны разлилось тепло, она едва не сказала «спасибо» за то, что этот первый из встретившихся ей обитателей Бривиней пустил ее, не прогнал прочь.
Дети уже спали. На перевернутом горшке горела лампа, прялка с льняной куделью отодвинута к кровати. Осис взял табуретку и поставил рядом с плитой.
— Присядь, пока я внесу сенник, — ты, верно, устала.
Да, очень устала, ноги онемели, голова кружилась. Почти упала на табуретку, по табуретка слишком высока, — нет возможности спрятаться в тень, куда не падает свет лампы. Отец внес сенник Андра; одеяло и простыня висели на спинке детской кровати. Анна быстро постелила на полу.
— Ну, ложись, — торопил Осис. — Накройся хорошенько, из-под дверей дует. И молчи, не перечь ей — все обойдется.
А сам быстро снял пиджак. У Анны на глазах показались слезы, — отец не сердится, еще защитить ее хочет. Но раздеться не успела, только, разулась; как была в тоненькой кофточке, так и прильнула к сеннику, накрыться одеялом уже не было времени.
Мать вошла торопливо, словно боялась, что запоздает. Осмотрелась, ничего не сказала и выбежала вон. Анна поспешила укрыться. Осиене внесла охапку дров и бросила у плиты с таким грохотом, что даже дети, на своей кровати зашевелились и забормотали. Сопя и ворча, вошел Браман, долго разувался и укладывался. Ни Большого Андра, ни Мартыня Упита еще не было. Они в комнате дворни, где начиналось обычное чтение вслух. Большой Андр заранее приготовил свое пальто и отцовскую шубу, чтобы потом идти спать в клеть. Мартынь тоже заблаговременно устроил себе ложе на чердаке в сене, рядом с дымовой трубой, где всегда тепло. Хотел было начать смешной и длинный рассказ про сыновей Викуля, которые до рождества спят на чердаке и даже однажды отморозили себе уши. Но раскрыв рот, спохватился, что болтовня сегодня будет неуместна. В доме сплошное горе: в чулане — Ешка, позорище хозяйской семьи; на половине Осиса — гостья, по ее вине он вынужден искать другое место для ночлега. Старший батрак прикусил язык, покосился исподлобья на окружающих. Лизбете хмурилась, Лаура смотрела сердито, хозяин с шумом повалился на кровать Либы. Большой Андр начал чтение, Маленький сидел рядом и следил за каждой строчкой.
Осиене быстро разделась, потушила лампу и легла с самого края кровати. Анна даже дышать не смела. По ноге полз таракан, другой пробирался по шее, — очень противно, но боялась пошевелиться. У самого уха трещал сверчок, разболелась голова. Анна чувствовала как бы занесенную над нею палку и замерла в ожидании удара. Браман громко всхрапывал — днем он порядочно поработал, а за ужином хорошо поел. Отец начал потихоньку чмокать трубкой. Пичук захныкал, — должно быть, Тале опять прижала его к стенке. Заскрипела люлька, и все стихло. Вдруг застонала мать, будто от нестерпимой зубной боли, слышно было, как она повернулась и, шумно дыша, припала ртом к подушке.
От плиты несло жаром, из-под дверей дуло, надо бы прикрыть ноги платком, но разве Анна смела шелохнуться? В комнате родителей она чувствовала себя как приблудная собака, которая должна смирно лежать в углу, чтобы не заметили и не прогнали.
Когда рано утром она проснулась, в комнате уже никого не было, только дети возились в своей кровати. Тале высунула из-под одеяла голову и с любопытством разглядывала сестру — за этот год успела почти забыть ее. В плите потрескивали дрова. Анна присела, чтобы подложить полено, — хоть бы дали какую-нибудь работу, она могла бы прясть, если бы не кололо так нестерпимо в пояснице.
Осиене только что вышла с подойником из хлева и сейчас же увидела, как Ешка пронесся вдоль клеверного поля к реке, засунув руки в карманы, втянув голову в поднятый выше ушей воротник.