Мать гневно понукала и хлестала ленивого гнедого, чтобы скорее убралась прочь с глаз. Никто из бривиньцев не подглядывал, настолько чутки все были, хотя и знали, что Осиене увозит дочь к сестре к Силагайли. Всю волость нужно проехать. Силагайли — отдаленная усадьба, у самой границы Юнкуров, в глубоком лесном углу, где о Бривинях мало знали, там легко было скрыть от людей бесчестие семьи Осиса.
Не повстречать бы только кого-нибудь на пути; Осиене казалось, что каждый палец узнал бы их и догадался, куда они едут. Поэтому она выбрала самую глухую дорогу, которая шла в объезд и была менее людной.
На разъезженном большаке — грязь и ухабы, лошадь едва вытаскивала ноги, а телега переваливалась с боку на бок и тряслась так, что Анна сидела, стиснув зубы, стараясь не закричать от боли в пояснице. Ложбинки уже занесло, поля уже побелели, покрытые тонким слоем рыхлого снежка, над ним торчала стерня от сжатого хлеба, но на дороге снега словно и не бывало. Морозило, холодный северный ветер пощипывал щеки Анны, ее тонкий нос порозовел.
Не доезжая до Стекольного завода, свернули с большака на Волчью гору, к усадьбе Яункалачей. В этом году плотники довели домик старикам только до крыши. Какое-то странное чудище напоминал этот остов дома, запорошенный снегом, с провалами на месте дверей и трех окон. Вокруг бродили старик и его огромная горбатая старуха, осматривали строение и страшно бранили сына.
— Посмотри, посмотри только, что он тут для нас строит! — уже издали кричала Осиене старуха. — Одна только узкая комната будет на правой половине и две на левой. Хочет в них поселить двух испольщиков. Мне, старой хозяйке, придется жить рядом с женами испольщиков, ругаться с ними, смотреть за их детьми! А от кого он готовенький дом получил, жулик этакий!
— Сюда я не пойду, в суд подам! — ворчал старик и грозил кулаком.
— В суд! Болван и дурень, отдал наш дом этой зуде, а теперь тебя, как гнилой пенек, швыряет на Волчью гору! Еще с котомкой придется пойти по волости!
— Тебе самой придется! Что я могу сделать, если меня никто не слушал? Ты сама утром и вечером только и шепталась с невесткой.
Осиене сердито размахивала кнутом, чтобы скорее проехать мимо. Но у гнедого свой взгляд на вещи: когда возница хочет поговорить с знакомым, порядочная лошадь должна идти медленным шагом, иногда даже приостановиться. Только теперь старуха Яункалачей разглядела вторую женщину на телеге.
— Да ведь это твоя Анна! Разве она ушла из Озолиней? Куда это вы собрались?
Осиене хлестала гнедого, будто не ее спрашивали. Старики, обидевшись, разом повернулись в их сторону.
— Ага! — прокричала старуха. — Не от добра кататься поехала!
Старик снова погрозил кулаком.
— Тащатся, словно слепые! Здесь не проезжая дорога, не смейте топтать мои поля!
Когда телега загрохотала по настилу через Спилву, такому же разбитому, как и в Бривинях, Осиене села поближе к передку телеги, чтобы достать кнутом до ребер гнедого, — только так эту проклятую скотину и можно пронять. Конечно, рысью конь не пошел, ограничился тем, что прибавил шаг. Телега еще больше начала подскакивать и трястись, — Анна под платком прижимала руки к животу и тихо стонала.
Хотя дорога по горе проходила за ригой Яункалачей, по проехать незамеченными им не удалось. Болезненная молодая хозяйка вышла из комнаты, сложила руки, покачала головой, горестно и многозначительно вздохнула: да, да.
Вздохов этих Осиене не расслышала, но достаточно было видеть, как молодая Яункаличиене покачала головой. Такая замухрышка и зуда, — кто ее просил жалеть! Еще целую версту за Яункалачами пылали от стыда щеки Осиене. Теперь она больше не могла сдержаться и снова начала отчитывать дочь, может быть чувствуя, что в последний раз представляется возможность отвести сердце.
Что она, ум вместе с кашей съела, что ли, — сошлась с таким пьяницей, последней сволочью, — у него морда еще противнее, чем у Гриетина Апанауского. Ведь эти бессовестные хозяйские сынки бегают кругом, как кобели, ищут вот таких дурех, которые сами лезут на погибель. Разве она не знала, что он уйдет, надвинув набекрень шапку, а ей одной придется выносить все людские насмешки, позор, горе?