Осиене собралась уезжать. Ведь выехали сюда до обеда, в дороге были около двух часов, а тут еще пошел снег, значит стемнеет раньше обычного. Но нельзя уехать, не отчитав еще раз эту бесстыдницу. Повернувшись к дочери спиной и повязывая платок, она сказала:
— Благодари бога, что у тебя такая крестная, — берет к себе. А то куда бы ты девалась? У большака в канаве или в лесу под елью — вот где тебе место. И сиди дома, не шляйся по двору, не лезь на глаза чужим людям.
Дарта Калвиц утвердительно кивнула: чужих нужно остерегаться. Анна слушала как в тумане. Она почти засыпала, смертельная усталость смыкала глаза и клонила голову.
Домой ленивый Леший шагал быстрее. Тихо, крупными тяжелыми хлопьями падал снег, — зима обещала быть ранняя. Последний порыв гнева Осиене в комнате у сестры был немного деланным, только так кричала, больше из приличия и самолюбия. Уже бродя по хлеву и клетям Силагайлей, она почувствовала, как сердце непонятно смягчается и долго горевшая злоба постепенно гаснет. Пока говорила гневные слова, что-то внутри толкало: подойди, погладь, хотя бы взгляни ласково. Через силу сдержалась. Разве могла она забыть, как гордилась всегда своей умной и веселой дочерью, за которую, пожалуй, и хозяйский сын мог посвататься! А теперь самой, как грешнице, приходится закрывать глаза, когда навстречу идет прохожий.
На сердце таяло и таяло, ничего нельзя было с этим поделать. Как прокаженную или чумную увезла ее… «Канава у большака, ель в лесу — твое место», — сказала на прощанье. Но смеет ли она судить и наказывать? В памяти снова прозвучал вопль Анны: «Я не знала!» Нет, уж тогда она почувствовала, что это не ложь и не обман: ее гордая дочь никогда не лгала. Разве в этом большом несчастье нет вины других, и разве она, мать, не повинна и не грешна в этом?
Ах, кто может до конца продумать эту тяжкую думу? В ней все переплелось, как в клубке из десяти ниток, сам бог не распутает… У рытвин Кепиней она оглянулась. Виднелась только покрытая снегом крыша Силагайлей, стена с окошком уже скрылась за пригорком. Может, Анна смотрела ей вслед, но сейчас уже поздно, не увидишь. Теперь сидит на кровати, припав к изголовью, с изможденным лицом, заострившимся носом и исхудавшими руками, — выйти не смеет, ведь она сама запретила… Она сама…
— Доченька! — простонала она и начала всхлипывать, не обращая внимания на Кепиня, который в испачканных навозом сапогах шел в клеть, непрерывно оглядываясь и на своем же дворе спотыкаясь о смерзшиеся комья грязи.
На все лето хватило разговоров о славных подвигах хозяина Бривиней.
Сперва поездка в санях на день праздника жатвы. Потом двадцать четыре часа в волостной каталажке, когда Мартынь Упит исполосовал лошадь Лиелспуре, Бите-Известка отсыпался на большаке, а Саулита только поздно вечером выпустила из каталажки жена волостного рассыльного. О том, как Ванаг заставил дурачка Микеля обмыть колеса телеги вином и прикурил сигару от пятирублевки, говорили даже у палейцев. Когда два палейца проезжали мимо по большаку, передний оборачивался и, указывая кнутовищем, кричал заднему:
— Вот это и есть усадьба Бривини!
И оба гордились тем, что в Бривинях хозяйка из палейцев.
Некрасивый поступок сына Бривиня с дочерью испольщика не бросал ни малейшей тени на самого усадьбовладельца. Такие вещи теперь случались часто. Мужчины, особенно молодые, даже гордились бравым молодцом, у которого хватило уменья и смелости соблазнить глупую овечку. У девушек было твердое убеждение, что виновата сама обманутая, пусть теперь плачет; о парне упоминали при этом только вскользь, мимоходом. Пожилые женщины вздыхали и жалели Осиене — несчастную мать, которой выпало такое бремя. Разве она не желала добра и не сделала для дочери все, что было в силах? Разве не учила хорошему поведению, не хваталась по три раза в день за розги и разве после всего этого Анна Осис в свое время не была единственной девочкой, которая могла прочесть Харфу наизусть даже самое трудное: «Да будет у вас такое сердце, какое было у Иисуса Христа»? Но, видно, такой блуднице добродетель не втолкуешь…
Так получилось, что Бривинь весь год оставался в центре интересов и внимания всей волости. Тут как раз и нагрянули выборы волостного старшины. Никто не оставался без дела, даже самые неречистые принялись помогать либо той, либо другой стороне. У Рийниека свои приверженцы, и они не зевали. Все, кому были даны льготы по уплате подушной подати или по гужевой повинности, все, у кого престарелые родственники были незаконно приняты в богадельню или кто пользовался теми или иными поблажками, поддерживали теперешнего волостного старшину. Разгоряченные противники порою даже и не думали о своем ставленнике, победа стала делом личной чести каждого. Мартыню Упиту, Осису и Прейману оставалось только изредка подливать масло в огонь, который и без того горел с треском.