Креслынь только слушал, по не говорил ни слова. Удивительно, как это он о планах крастского немца до сих пор ничего не знал. Но кто же может принять на веру россказни Мартыня Упита! И сейчас нельзя понять, чьи это планы, немца или самого Мартыня, спроси — и он сам не сможет толком объяснить.
Выйдя из саней Креслыня, Мартынь Упит сразу призадумался. С Крастами — да, все хорошо получается. Но пока что он живет в Бривинях, и как посмотрит Ванаг, если старший батрак соберется уходить? Где возьмешь другого равного? Шесть лет здесь прожил, каждую пять земли знает. Когда он пришел сюда, на горе, вокруг дуба, еще корчевали последние пни, а в этом году там уже лен трепали на машине, осенью поля вспахали на трех немчугах. Разве теперешние Бривини можно сравнить с тогдашними? Сколько возов ячменя отвозил раньше в Клидзиню старый Бривинь и сколько отвезет Ванаг нынче осенью? А груда камней — кто их выворачивал, кто возил на гору? Но в новом доме пожить не доведется, а в нем будет кухня с плитой на две конфорки, своя комната для батрачек и своя для батраков. У хозяев — три комнаты, застекленный балкон, выходящий в цветник. Поколения Бривиней останутся родовыми владельцами усадьбы. А много ли своих трудов тут вложил Ванаг? Зато он, Мартынь, за эти шесть лет врос в гору Бривиней, как этот молодой клен у хлева — был не толще пастушьей хворостины, а теперь уже на топорище годится. У Мартыня на душе было очень тяжело, будто он силой собирался вырвать себя из усадьбы, где так вжился. Ну, это такие запутанные вопросы, о которых лучше и не думать.
Домой пришел совсем тихий и присмиревший. А вдруг хозяин или хозяйка спросят, где был? Он чувствовал себя как бы провинившимся.
Но ни хозяйки, ни хозяина не встретил. Девушки сказали, что Галынь поехал за портным Ансоном. Но ткацкий станок занял слишком много места у окошка, — портному сесть негде. Либину кровать пришлось отодвинуть к задней стене, и дверь в хозяйскую комнату теперь настежь не открывалась. Беспокоились немного о том, вдруг Ансон будет недоволен, что его усадят так далеко от света, мастера всегда такие привередливые. Анна топила печь, он ведь плохо одет, — должно быть, приедет замерзший. Лиена кипятила воду для чая и месила тесто на блины, — надо угостить лучше, чем кормят дома, а то разнесет по волости, что в Бривинях плохо едят, язык-то у него без костей. Либа слышала, как хозяйка сказала хозяину: «Пить ему не давай, увидит бутылку — на два дня не работник».
Но Галынь привез только швейную машину, портной ушел на станцию и сказал, что придет оттуда пешком. Это была машина «Зингер», ножная, с витыми узорчатыми подставками и красивой решетчатой подножкой. Прежде машина накрывалась желтым полированным ящиком, Либа хорошо помнила это еще со времен покойного Лейкарта. Но в позапрошлом году портной вез машину из Вилиней; переезжая настил через топь у Ансонов, перевернул повозку и разбил ящик вдребезги, — хорошо еще, что сама машина уцелела. И до сих пор портной всячески поносил старого Вилиня: «Дома всегда полштофа держит, но один выпить боится, как бы жена и сын не увидали, поэтому обязательно подпаивает для компании другого, пусть тот хоть шею себе сломит в темную осеннюю ночь». Теперь портной возил машину, закутав старым платком Катерины Ансон. Наказал Галыню, — не ставить рядом с жаркой печью, осторожно снять платок, чтобы не сломался какой-нибудь винтик: когда отпотеет, протереть мягкой, сухой тряпочкой; через полчаса еще раз протереть, ну а в третий нельзя ни в коем случае — может сойти позолота. И детей нельзя подпускать близко, чтобы даже дохнуть не смели, а то заржавеет.