Не помогали вожжи, не помог кнут, и даже кнутовище не помогло. Норовистый конь подвинулся, но не вперед, а назад, отступил так, что хомут полез через голову на самые уши. Устав, вспотев, отчаявшись, возница присел на бревно: только два слова, тяжелые, как обломки камней, вырвались из глубины души:
— Проклятый Рутка!
Плакать впору. Норовистая лошадь — для крестьянина самое большое несчастье. Что теперь делать? Бросить бревно и ехать домой порожняком? Но здесь оставить его нельзя, как и те сорок девять в лесу. Беспомощно смотрел Осис через занесенные снегом поля на черную полосу Лемешгале.
Кто-то подъехал, сидя на возу с дровами. Это был Иоргис Вевер. Конечно, он еще издали понял беду Осиса. Остановился и покачал головой.
— Ну и купил же ты несчастье на свою голову! — сказал он сочувственно.
Начали стараться оба, — один подталкивал рычагом салазки, другой погонял лошадь. Напрасно, — Леший брыкался и ржал, когда побои чересчур пробирали кожу, наконец бросился в сторону, решив сломать оглобли. Иоргис Вевер махнул рукой:
— Зря с ним мучаемся, слишком норовистый, от этого ни одну лошадь не отучить.
Все же он знал один проверенный способ. Подвел своего вороного и поставил рядом с гнедым. Сначала Леший делал вид, что не замечает соседа, который, здороваясь, обнюхивал его морду и пытался зубами схватить за губу. Но вскоре в ответ начал приветственно махать головой. Через некоторое время они уже терлись мордами друг о друга. Это, должно быть, означало, что знакомство состоялось и дружба заключена. Тогда Иоргис Вевер влез на свой воз.
— Скорее бери вожжи! — крикнул он. — Теперь твой негодяй пойдет.
И впрямь, за товарищем потянулся и Леший. Затрещал хомут, и салазки с бревном одним махом вылетели на дорогу, гнедой лег всей широкой грудью в хомут, волоча за собой возницу, натянувшего вожжи. При повороте на большак задний конец бревна снова сполз по наклону, но вороной Иоргиса Вевера широко шагал впереди, и Леший не хотел отставать, без понуканий мигом выволок воз. Силы у него, как у черта, гораздо больше, чем желания, — это обижало и злило возницу.
Для тучного вороного Иоргиса Вевера полсажени сухих еловых дров сущая безделица, по ровному большаку он пошел неторопливой, но ходкой рысью. Осис со своим норовистым гнедым опять остался один. Мимо Межсаргов и корчмы Виксны проехали благополучно, но на холмике, против парка Стекольного завода, намело небольшие сугробы, здесь негодяй снова остановился. Начались те же муки. Осис сбросил полушубок и рукавицы, все же капли пота катились по шее, как в сенокос. Кнутовище сломалось, он отыскал палку потолще, — самому противно было, как колотил гнедого по бокам, по спине и по шее, но Лешего не проймешь. Подводчики, возившие бревна из Кундравского леса, уже проехали порожняком, отправляясь во второй заезд, — догонят приблизительно через час, когда найдутся помощники хотя бы среди своих же батраков. Порожние Букис с Тетером из Рийниеков промчались мимо, отвернувшись, как будто испольщика Бривиней в жизни своей не видели. Бриедис из Тупеней, с толстым коротким бревном на дровнях, даже не подумал остановиться, только расхохотался во все горло:
— Значит, ты нарвался, этакий дурак! Мне ведь тоже Рутка хотел его подсунуть, но не стану же я за собственные деньги беду покупать.
На самом же деле не купил только потому, что не смог собрать десяти рублей, которые потребовал Рутка в задаток. Не такой уж Бриедис злой и Осису не враг, но как не посмеяться над несчастьем другого! Полный гнева и стыда за собственную слепоту, Осис только погрозил палкой вслед Бриедису и бессильно опустился на бревно, поджидая, пока кто-нибудь поможет.
Мара весь день провела в тяжелом предчувствии. Когда вечером муж втащился в комнату и тяжело сел на скамью у стола, у Осиене отнялись ноги. Значит, правда! Сердце ей уже сказало, ее сердце — вещун, всегда предчувствовало несчастье.
В этот вечер они долго просидели, придавленные бедой, не видя никакого выхода. Как доставить бревна на остров, если только раз в день можно обернуться, да и то после поездки нет сил, чтобы нагнуться и ноги разуть или ложку похлебки ко рту поднести! Осис окончательно упал духом. Но Мара не могла так легко примириться. Допустимо ли из-за проклятой скотины расставаться со всем, что казалось таким прекрасным и легко достижимым? Четверо хозяйских батраков работали на пяти лошадях, — может быть, Ванаг на несколько дней даст испольщику шестую? Искупая зло, причиненное штудентом, Бривинь и в этом случае мог бы помочь немного. Арендное место и собственный домик — основа будущей жизни, ради них Осиене готова десять раз забыть все пережитое. Несчастье Анны казалось теперь таким пустячным, если за него можно получить еще кое-какую помощь, хотя бы доставить бревна на остров… Нехорошо было так думать, всплыло смутное сознание греха, божьего суда, — но что значит грех и все кары в сравнении с тем куском земли, который мелькнул, как в волшебном сне, и готовился опять исчезнуть навеки…