Нет, нет, только не это! Даже в мыслях не могла она допустить такого крушения всех надежд. Уж лучше самим вместе с ребятами запрячься в дровни и приволочь бревна на остров! Всякие глупости наболтала, в отчаянии хватаясь за все в поисках спасения. Может быть, Калвиц поможет? Ему самому возить надо, по лошадь у него как медведь, лесная делянка — рядом с делянкой Осиса. Может быть, к весне, когда эти сугробы сойдут, по дороге, схваченной утренником, Леший потянет, если его подковать на острые шипы, чтобы не скользил…
Несколько раз они поругались. Осиене не могла примириться с тем, что у мужа опустились руки, — он даже и не пытался подумать и поискать какого-нибудь выхода. Ночью они почти не спали. Утром Осис выехал до рассвета. После завтрака, как подосланный самим нечистым, примчался Рутка: нет ли у них в уплату долга сена и хотя бы мешочка ржаной муки, многого он не просит, учитывая, что Осису нелегко живется. Мара стояла у плиты и едва удержалась, чтобы не плеснуть ему кипятком в глаза.
— Негодяй, вор, убийца! — Неиссякаемым становился в таких случаях запас ее ругательств. — Разве ты конями торгуешь, мошенник этакий? Разве можно назвать это лошадью, только слава, что конь. Чума, кошмар, петля на шее! Только на живодерню такого, убить и закопать вместе со всей шкурой!..
Рутка не оскорбился, приняв слегка удивленный вид. Разве это его вина? Он сам лошадей не растит, это не его ремесло, он только покупает и продает, в душу каждой не влезешь. Осис сам испытывал, где же у него глаза тогда были? Чего же теперь шум подняли? С горы Осиене все еще кричала ему вслед:
— Пусть больше здесь не показывается, жулик и мошенник! Доброму человеку не жаль было бы насыпать пуру муки, но такому мировому грабителю!.. Если цель у него — обманывать крестьян, то в законах русского царя другое написано. Осис этого так не оставит, в суд подаст, до самого Петербурга дойдет, в Сибирь его закатают!
Возок Рутки уже скрылся за Межавилками, а она все еще не могла успокоиться, пока Лиена почти силой не втащила ее обратно в дом. Как бы то ни было, но после такого крика на сердце будто полегчало.
В этот день и в следующий Осис съездил удачно, но за пятницу и субботу так измучился, что по вечерам за ужином едва прикасался ложкой к миске со щами. В воскресенье утром он повел Лешего к господину Паулю.
Господин Пауль был братом Шарлова, владельца корчмы Виксны, и дальним родственником Грейнера со Стекольного завода. В немецкой колонии Ирши работал шорником, потом держал лавку где-то в Латгалии и нажил много денег. Напротив Стекольного завода купил сто пурвиет земли и в позапрошлом году выстроил новый дом. Усадьбу прозвали «Шарловы». Богатый, но не гордый, господин Пауль хорошо знал лошадей и умел лечить, сам держал четырех коней, тучных, как откормленные свиньи, охотно помогал крестьянам советом.
Шарловы огорожены высоким дощатым забором. Пока Осис привязывал гнедого по другую сторону калитки, слышно было, как два пса, злобно рыча, скреблись когтями по забору. Сам господин Пауль вышел навстречу, на коня только взглянул и кивнул головой, а Осиса повел в дом. У него был красивый кирпичный дом с выступами на крыше. Комната оклеена обоями темно-красного цвета с золотыми тюльпанами. Белая кафельная печь хорошо вытоплена; на вырезной полке расставлены большие и маленькие фотографии лошадей, лежал там еще настольный латышский календарь и две книжечки потоньше, должно быть на немецком языке. Венские стулья, казалось, могли скользить по этому гладкому желтому полу. Осис, насколько мог, поджал под себя ноги, — от лаптей обязательно останутся лужи, это все время не давало ему покоя.
Но господин Пауль не обращал на такие мелочи внимания, был приветлив и разговорчив. Говорил почти на чистом латышском языке, даже «уо» и «не» произносил безукоризненно. Он был страшно толст, в ширину почти такой же, как и в высоту, повернуться на стуле не мог, зато маленькая головка с белой подстриженной бородкой вертелась во все стороны. Вынул из ящика черную сигару, срезал кончик ножичком с костяной ручкой, подал гостю и собственноручно чиркнул спичку о серебряную спичечницу. Сигара была очень крепкая, от первой затяжки глаза Осиса невольно зажмурились, захотелось кашлять, но из приличия он удержался.