Светямур ввалился в комнату, как медведь, за дверями даже не сбил снега с деревянных башмаков, а войдя — не поздоровался. Очевидно, только что с работы: на нем черный кожаный передник, кожаные рукавицы до локтей; казалось, что от них еще струится дым или пар нагретого поделочного дерева. А может быть, он только что затопил в своей мастерской печь и в свободный промежуток, пока не разгорится, пришел устроить неотложное дело. По крайней мере он выглядел очень занятым человеком. Калвициене в комнате не было. Светямур сел и, не отрываясь, начал глазеть на Анну. Старая бабушка ворчала, что он ей свет застит, нельзя вязать. Анна возилась у плиты и делала вид, что не замечает непрошеного гостя. Но тот не отрывал от нее своих глаз дохлой кошки, — так, должно быть, разглядывал он и ясеневые отрезки, оценивая, выйдут из них ободья колес или полозья дровней. У Анны так и чесались руки зачерпнуть ковшом воды и плеснуть в его сторону. Так как Светямур все еще не собирался уходить, она схватила метлу и принялась подметать комнату; камешки шумно разлетались по утоптанному глиняному полу и с треском отскакивали от деревянных башмаков мастера. Наконец он все же понял, что ему не рады, и, отряхивая пыль, поднялся, молча ушел, — только башмаки простучали.
Анна бросила метлу за дверь и рассмеялась, впервые после долгих-долгих месяцев. Бабушка тоже, положив вязанье, хихикала. Для громкого смеха у нее уже не хватало голоса, — смеялись умные, живые глаза и морщинки под ними.
Вечером Анна вспомнила о незадачливом госте и попыталась было трунить над ним. К своему удивлению, поняла, что шутки тут неуместны, готовится серьезное дело. У Дарты Калвиц вдруг развязался язык, оказался даже острее, чем у бривиньской сестры. Светямур — вот это мужчина! По всей волости долго пришлось бы искать молодого парня, который может с ним сравниться. Сорок лет — для вдовца не старость. Наружность?.. Ах, матушка, красотой сыт не будешь! Вот и ее муж Калвиц — не ахти какая картинка, да ведь не сбежала же она от него в кусты…
Калвиц что-то пробормотал, поерзал на скамье и погладил усы, в точности как Осис в Бривинях! Конечно, молодая девушка, которую не в чем упрекнуть, может быть и забраковала бы вдовца, все девушки теперь такие привередливые. Но если сама так низко пала, то нечего нос задирать и смеяться над человеком, который четырнадцать лет прожил в честном браке.
Нет, смеяться Анне больше не хотелось. Она прилегла на кровати за люлькой и затихла. Не для того ее держат здесь, чтобы могла противоречить и досаждать.
— Теперь нечего воздушные замки строить и надеяться, что придут хозяйские сынки, — это, милая, все равно что без лотерейного билета ждать большого выигрыша. Теперь надо радоваться и по сто раз в день благодарить бога за то, что нашелся такой дурак, который не брезгует. Колонист — ну что же из этого? Разве слесарь Древинь со Стекольного завода не колонист? А жена — латышка, говорят — даже дочь какого-то земгальского хозяина. И разве ей плохо живется? Восьмеро ребят у Древиниете, по утрам кофе пьет, разговаривает по-немецки и ходит с мужем причащаться к пастору. У Светямура тоже есть свое ремесло, он тоже хорошо зарабатывает, не хуже Древиня…
Калвициене и в кровати не унялась, пока не заснула, — трескотня ее прервалась на полуслове. Но во вторник вечером начала снова, как раз с того места, где в понедельник остановилась. Светямур хороший ремесленник, прекрасный мастер, работы у него всегда много, даже подмастерьев собирается взять. Зиверсу, самому Зиверсу прошлой осенью согнул ободья на семь тяжелых ходов. Неделями ждут хозяева очереди в его мастерской, все юнкурцы привозят ему работу, и никто никогда не жаловался, что материал им испортил. Светямур не пьет и не курит, только деньги копит. Сколько у него их, никто, конечно, не знает, но люди насчитывают тысячи. Тысячи!.. Кто из владельцев может похвастать такими деньгами, хотя и работает сам с женой и детьми от зари до зари? У кого из хозяев было такое легкое житье, как у жены Светямура? Коров он не держит, его живот не выносит молока, одно мясо ест, каждый год откармливает по свинье и поросенку. Кур — да, много, но только и есть ухода что за ними. Аренду за жилое помещение и место под мастерскую Светямур оплачивает деньгами, жене отрабатывать не приходилось, могла жить как барыня, если бы сумела. Да ведь не умела! Хворая, только вздыхала и ныла, ходила в стоптанных, грязных сапогах, в испачканной ситцевой юбке, без передника и без чулок. Свиньи в хлеву тонули по уши в навозной жиже, осенью трудно было допроситься, чтобы кто-нибудь пришел помочь заколоть — такие грязные. Мориц и Курт выглядели не лучше поросят. Из-за проказ и шалостей ребятишек Силагайль не стал бы дольше терпеть Светямура, если бы не крайняя необходимость сдать домишко в аренду. Слабая, нечистоплотная и ленивая колонистка не могла держать детей в руках, а самому Светямуру времени не хватало, чтобы заняться их воспитанием; скажи спасибо, если вечером, бывало, снимет с себя ремень и начнет драть, пока не посинеют. Конечно, и колонистке попадало под горячую руку, чему тут удивляться, как же иначе поступить с такой неряхой. Нашлась бы теперь женщина поздоровее да с добрым сердцем — пригрела бы бедных сирот, чтобы не выросли дикарями и разбойниками. Светямур совсем не злой; ну а если даже и так, то умная и ласковая жена сделает его совсем другим человеком. Легкая жизнь у жены такого ремесленника, — отрабатывать аренду для хозяина не надо, идти молотить в ригу — тоже, только прибрать комнатку и обстирать мужа и двух мальчишек. Покойная колонистка не умела ни прясть, ни ткать, да и нужды в этом не было. Светямур носит одежду только из покупной материи, а почему бы и нет, если денег тысячи, это тебе не какой-нибудь Калвиц, которому приходится думать, где взять рубль двадцать, чтобы уплатить за ученье Маленького Андра…