Этим Дарта Калвиц начинала свой день, этим и кончала. Всю неделю молола, как мельница; у Анны прямо голова распухла, — хочешь не хочешь, а слушать надо. Возражать было бессмысленно, крестная мать говорила не для того, чтобы спорить, ей все было ясно, пусть только племянница хорошенько осознает свой долг. Осознавала Анна плохо, у нее пропало желание есть, ночью совсем не спала. К концу недели кофточка на груди стала свободной, а юбка сваливалась с бедер, пришлось убавить поясок. Так быстро пролетел ее расцвет, и начались новые муки. Она думала, что уже перешла трясину, но перед нею снова расстилалось болото, и не видать ему края. Неужели ей не удастся обойти узкой и тернистой тропкой эти хляби, чтобы обрести тишину и покой, которые, как думала вначале, нашла в Силагайлях?
Длинные бессонные ночи все же принесли пользу: она обогатилась новым познанием жизни. От родственников, даже самых хороших, добрых, помощи ждать нечего. Помогая ей, они первым долгом думают о себе. Спихнуть бы скорее, пусть хоть в болото или на кладбище, только бы не позорить себя тем, что приходится жить под одной крышей с блудницей, — ведь на нее ни один порядочный мужчина не взглянет. Добрая тетка… Разве она не видит Светямура с его горбом и мордой обезьяны? Разве не знает, кто искалечил несчастную колонистку, сделал почти слепой и вогнал в гроб? Двух сирот, бедняжек, следует пожалеть и воспитать… Да от этих бедняжек приезжие отбивались только одним способом — заблаговременно запасались в лесу хорошей дубиной… Видит и знает все это Дарта Калвиц, Но прежде всего ей мерещатся деньги Светямура. Может, они и действительно есть, а может быть, только в воображении тетки существуют и потому еще более желанны, за них можно отдать все, в том числе и крестницу.
В темноте Анна протянула руку и качнула люльку так сильно, что ребенок проснулся и закричал.
В воскресенье Светямур пришел снова, кажется только для того, чтобы показать костюм из фабричной материи и сапоги с голенищами выше колен. Но произвести должного впечатления ему не удалось. Вместе с ним пришли его мальчишки, они-то и завладели вниманием Анны больше, чем костюм и сапоги отца, Светямур прямо впихнул их в комнату; они озирались, как дикие, проверяя, не подстроена ли здесь какая ловушка. Ловушки не оказалось, и, удивительно быстро освоившись, они начали осматривать окружающее. Покосились на Анну, но она показалась им совсем не опасной, — подтолкнули друг друга и, должно быть передразнивая Анну, скорчили рожи. Ни на минуту не оставались в покое. Осмотрели плиту, порылись в золе — нет ли там тлеющих углей, подняли крышку котла, тяпнули несколько раз полено, испытывая, достаточно ли острый топор у Калвица, тряхнули люльку, чтобы заплакал ребенок, хотели вытащить и перерыть корзинку бабушки, но та взмахнула полотенцем и отогнала их прочь. Анна смотрела разинув рот, даже забыла рассердиться. На Морице — старый халат отца, рукава до земли; Курт в старой ватной кофте покойной матери, с большими складками вдоль спины. Снять варежки и не подумали, каждую минуту употребляли их для той грубой надобности, о которой, высмеивая пруссачьих выродков, говорила бабушка, когда вязала. Две пары деревянных башмаков стучали по глиняному полу, точно цепы, только без всякого ритма. Подстрекая друг друга и ссорясь, бесенята заполняли шумом всю комнату, заглушили всех. Калвициене сдерживалась, с опаской поглядывая на Анну: не испортили бы эти шаловливые сироты хорошо начатого дела! Наконец Светямур понял, что в такой обстановке говорить трудно, встал и многозначительно начал шарить под жилетом, на том месте, где находилась пряжка ремня. Мальчишки поспешно выскочили на двор. Теперь он мог продолжать.