Таким образом Светямур наболтал с три короба, даже Калвициене устала беспрерывно кивать головой и поддакивать. Но вдруг, прерывая себя на полуслове, стал смотреть на улицу, — в окно можно было видеть угол светямурского хлева. Ругаясь по-немецки и повторяя «шлиссель», вскочил, сунул недопитую четвертинку в карман и выбежал из комнаты.
Калвициене вышла проводить, мрачно взглянув на Анну, — она за все время даже рта не раскрыла, будто все это ее не касалось. Калвиц нагнулся к плите пошарить, не остался ли уголек, хотя хорошо знал, что плита топилась утром, когда грели телятам пойло. Встал, потоптался на месте, потом сказал, выходя вслед за женой:
— Обезьяна, больше ничего! Рехнуться надо женщине!
Анне незачем было разгадывать мыслей Калвица, она и так их знала.
Вечером, когда крестная мать завела старую песню о мастерстве Светямура и его больших деньгах, Анна натянула на голову одеяло и притворилась спящей. Но не спала, всю ночь промучилась — ломала голову и ничего не могла придумать. Одно ясно: здесь ей спасенья нет, тетка будет пилить и уговаривать, пока… Анна едва удержалась, чтобы не вскочить и не закричать во весь голос.
Наутро встала с больной головой. Вчерашняя назойливая мысль билась, как в западне, стучала в виски. Теперь Анна уже больше не боялась выходить во двор, встречаться с кем-нибудь с хозяйской половины. Взяла ведро и вышла. У колодца нечаянно облила ноги. Когда возвращалась с коромыслом на плечах, встретила в воротах хозяйского Иоргиса. Должно быть, она выглядела такой подавленной, что Иоргис, всмотревшись, на этот раз не стал шутить, а сочувственно похлопал по плечу.
— Что нос повесила? Такая девушка, как ты, и разрешаешь всяким деревянным башмакам топтаться вокруг себя? Разным обезьянам из колонистов! Разве свет клином сошелся? Разве только и есть жилья, что в этом углу у Калвица? Айзлакстский Лейниек ищет батрачку. Если там не выйдет, то ведь много еще дорог, и ни одна из них тебе не заказана!
Он ушел насвистывая. Анна сняла с плеч коромысло. Дорога заказана?.. Нет, он распахнул перед ней ворота настежь! Широко распахнул! Почему она так долго билась и не догадалась сама?
Она торопливо вошла в комнату, грохнула ведрами, огляделась вокруг. Бабушка ушла на хозяйскую половину и еще не вернулась… Пеленки сухие… нужно только завернуть в два одеяльца. Самой повязать на голову шерстяной платок, надеть шубку и накинуть на плечи большую шаль, чтобы укрыть маленького. Чуть не забыла на спинке кровати связанные бабушкой красивые варежки с узором из зеленого гаруса.
День не особенно морозный, но дул северный ветер. Как только вышла из лесу, стало пощипывать щеки. За Кепинями свернула к Леяссмелтенам, потом мимо Крастов перешла мост через Браслу и повернула к станции. Рытвины замело рыхлым снегом, местами дорогу пересекали небольшие сугробы. Но все это пустяки, — ворота в жизнь распахнулись, ветер дул в спину, щеки уже не щипало, идти было легко. Дошла до станции, не чувствуя ноши, голова была бездумная, ничто не тревожило, будто шла к верной цели.
Переезд был открыт. Кугениек сидел в будке, она счастливо избежала гневного окрика и злых взглядов. Стали попадаться встречные на подводах и пешие, но Анна низко спустила на глаза платок, — нельзя было узнать, что это за нищенка вышла на дорогу с маленьким ребенком в зимнюю пору. Все же бросало в жар, когда встречные поворачивали в ее сторону головы, откидывая поднятые меховые воротники, и смотрели с таким любопытством, что, казалось, взгляды жалили даже через платок.
На церковной дороге было пусто, по зато она плохо укатана, местами заметена довольно глубокими сугробами. У пригорка, за Колокольной речкой, ложбина завалена снегом. И это не был чистый, только что выпавший снег, — ветер нанес его с полей, перемешал с песком и пылью, сорванными с голых Даугавских холмов, — снег слежался желтоватым неровным пластом, на котором черными провалами зияли глубокие следы редких прохожих. Ноги вязли, вокруг них взвивался снег и холодил голые колени, но спина вся взмокла.
Когда она взобралась на гору, сразу почувствовала сильную усталость. Ноша под шалью стала тяжелой, заныли плечи; руки, державшие маленькую Марту, мерзли даже в варежках старой бабушки. Темнело, порошил снежок; Курземские леса за Даугавой на глазах затягивало пеленой. Вместе с усталостью вся тяжесть тела будто легла на опустошенное сердце. Она только смутно представляла, куда надо идти, но знала, что это очень далеко.