Еще более широкие и к тому же таинственные виды на будущее были у хозяйки Вецкалачей, сестры господина Бривиня, Юлы. Весной она снова получила письмо от брата Андрея из Америки. Что в нем было написано, дивайцы не узнали, только по лицам хозяев Вецкалачей можно было заметить, что вести не пустяковые. Ансис ходил, еще выше задрав голову, и однажды прошел мимо хозяйки Яункалачей, даже не поздоровавшись. Сам Вецкалач был ходячей загадкой, увлекательной и непостижимой. Когда ему удавалось счастливо удрать из дома, он являлся к Рауде, извлекал завязанные в тряпочку двадцати — и десятикопеечные монеты, раскладывая их по стойке буфета. Поджидая, пока Рауда наполнит мерки и снимет с полки пивную колбасу, Вецкалач облокачивался о буфет, выгибал руку с растопыренными пальцами и спрашивал собутыльника:
— Скажи-ка мне, какой кусок дороги можно покрыть, если разложить в ряд миллион рублей? Миллион!
Косясь на полную мерку, диваец чесал за ухом.
— Шоссейной дороги от Риги до Елгавы, может быть, хватило бы, — пробовал он угадать.
Хозяин Вецкалачей презрительно хохотал над такой глупостью.
— Не угадал, братец! Если по шоссейной дороге, то от Риги до Пскова. И обратно!
У изумленного слушателя раскрывался рот.
Таким образом, весть о миллионе, который ждут Вецкалачи, облетела всю волость. Скоро это был уже не один миллион, а миллионы — ведь невелика разница. Когда окончательно потеплело и хозяева по воскресеньям начали обходить поля, где уже пробивался ранний овес, можно было видеть на меже двоих или троих собеседников. Закончив обсуждение полевых работ, они обязательно сворачивали на миллионы Вецкалачей. Пастухи в загонах отсчитывали шаги, измеряя, сколько будет от Риги до Пскова и обратно. Иной батрак, обрабатывая землю хозяина, так увлекался мечтами об Америке, где растут эти самые миллионы, и о моряках, которые зарабатывают тысячи и могут выкупать отцам землю, что наступал на оборвавшийся ремешок лаптя и чуть не разбивал себе нос о рукоятку плуга. Никто не радовался счастью, выпавшему на долю Вецкалачей. Кому-кому пожелать богатства, но только не Юле, этому драгуну в юбке, не ее мужу — шуту гороховому. Уж пусть тогда привалило бы счастье господину Бривиню, он был совсем иным волостным старшиной, не чета Рийниеку. Но уже, видно, так сложилось — не сумел хозяин Бривиней по-хорошему ужиться с братом Андреем, вот и не получил миллионов. Никто ведь не мог предвидеть, что со временем этот шалопай сделается таким богачом.
Господин Бривинь, кажется, был единственным, кто не интересовался миллионами сестры, по крайней мере никто не мог сказать, что он хотя бы раз упомянул о них. Должность волостного старшины отнимала очень много времени, особенно вначале. Два раза в неделю приходилось ездить в волостное правление, редко выпадал такой день, чтобы один человек, а то и несколько не появлялись со своими делами в Бривинях, Ванаг выслушивал каждого и, где было возможно, помогал долом или добрым советом. По своей натуре он был человек неплохой, но теперь и положение обязывало поступать правильно или хотя бы иначе, чем Рийниек. По приказанию нового старшины, в богадельне с теплого места у печки согнали криворотую Перкониете и водворили туда Паклю-Берзиня, отца Лиены. Писарю Зариню пришлось уволить Саулита, который якобы пристроился помощником у Чевара в Салакской корчме. С торгов чуть не продали кровать и поросенка Лиекниса из Миетаней, чтобы уплатил за два года подушную подать. Податных должников Ванаг подтянул крепко, как на вожжах, и в первую очередь — хозяйских сынков и ремесленников. С Микелиса Лазды взыскал налог с помощью Сниедзе; наложил арест на заработок Мартыня Ансона за две телеги и таким образом в лице обоих братьев — портного и тележника — на веки вечные нажил себе врагов. Новый волостной старшина вместе с писарем уже дважды побывал в Риге и добивался отмены дорожной повинности в Ропажах, — ездить туда на работу страшно далеко. Вся волость с любопытством ждала, чем кончатся эти хлопоты.
Одно понимали все, теперь в волости совсем другое управление, чем при Рийниеке. Может быть, Ванаг и не был умнее и справедливее Рийниека, но он изменил прежние порядки, и это казалось лучше. А в новой стычке с Рийниеком неожиданно выказал такую черту характера, которая подняла его сразу на целую голову выше Волосача, давно уже отошедшего в тень.