Домашняя жизнь и работы все же не проходили так гладко и ровно, как в прошлом году. Из старой дворни остались в Бривинях только Анна Смалкайс и Браман. Новый старший батрак Силис, — старый холостяк, коренастый, совсем лысый, медлительный в разговоре и в работе, — посев закончил поздно, в одно время с Викулями. А что будет дальше, когда начнется летняя страда? В бывшей комнате испольщика Дудинский и Браман поднимали такой шум, что приходилось их разнимать, чтобы вспыльчивый поляк и взаправду не схватился за нож. Дурачок Микель, которого больше из жалости взяли из Викулей, был до того труслив, что даже в самые светлые ночи боялся спать один на чердаке над клетью. Брат испольщика Крастов Земит первый год начинал батрачить и не мог заменить Андра Осиса, хотя был послушен и старателен. Наняв пастухом Юрку, сына Бите-Известки, Бривини, кажется, ошиблись больше всего. Семья Юрки — рядом, в Озолинях, в домишке Лауски, глаза и помыслы пастуха только там, дома, а в Бривинях и на пастбище он вел себя как чужой, прямо как непоседливый цыган. Нельзя сказать, чтобы этот длинный балбес был ленив, по где только возможно берег себя, строго ограничивая обязанности пастуха. Уже с самой весны Лизбете не могла понять, каким образом початый кусок копченого мяса, висевшего в клети, так быстро тает. Но когда у Земита тут же на поле, за ригой, исчезла лопатка от сохи, потом пропала тележная чека и, наконец, после того, как в одно прекрасное утро кто-то стащил из корыта новый секач для рубки корма свиньям, Лизбете поняла, почему все так скоро убывает и пропадает. Юрка только усмехался, взирая исподлобья, как пришедший из Викулей кузнец Лиепинь врезает замок в двери хозяйской комнаты. Да, пришлось запираться от своих, чего в Бривинях никогда в жизни не бывало.
Батрачке Маде только что исполнилось девятнадцать лет, — она костлявая, высокая, как верстовой столб, никто бы ей не дал меньше двадцати пяти. Анне Смалкайс с большим трудом удалось приучить ее хоть сколько-нибудь придерживаться дивайских порядков. Родилась и выросла она в простой семье, только что вышла в люди, — в первый же вечер Анна едва успела крикнуть и остановить, когда Маде собралась процедить молоко через свой фартук. Хорошо еще, хоть вторая батрачка попалась из своей же волости. После смерти мужа у Спрогиене оставались деньжонки, вырученные за проданную лошадь и дровни; корову и овцу она отдала на прокорм брату. «Только на один год взял, дольше он чужую скотину держать не станет…» В этом году Спрогиене должна выйти замуж во что бы то ни стало; если пропадут еще корова и овца, то не останется никакой надежды на замужнюю жизнь с батраком или лесорубом, какую она вела три года с покойным Спрогисом. Спрогиене хорошая работница, но всегда она грустная, задумчивая, — ведь прошло уже время посева, скоро наступит лето, а жених еще не подвернулся.
Неохотно теперь хозяин Бривиней садился за общий стол. Не было Мартыня Упита, у которого всегда наготове был новый рассказ, да и старый в его пересказе звучал как новый. Этот Силис ел так же медленно, как и работал, говорить за едой у него не было времени. Да и привык хозяин к тому, что всегда мог за столом бросить взгляд на красивое лицо Лиепы Берзинь. А теперь перед его глазами торчал длинный, унылый нос Маде. Вспоминая Лиену, нельзя было не подумать о том, почему она ушла так внезапно и неожиданно, да и другие мысли давили, словно серые тучи.
Еще за четверо суток до Юрьева дня и сама Лиена Берзинь не помышляла о том, что может уйти из Бривиней… Однажды, склонившись в кухне над шестком, она услышала, что в двери ввалился Ешка и ковыляет мимо нее к своему чулану, но не обратила внимания на него, ведь не впервые возвращался он налитым, словно мочило, и потом целый день не показывался из своей каморки. Но тут вдруг почувствовала, как ее обхватывают будто медвежьи лапы, поднимают на воздух и тащат к дверям чулана. В первый миг у нее оборвалось дыхание, она как бы потеряла сознание, даже крикнуть не успела. Но опомнилась и вцепилась ногтями в щетинистую рожу, рвала, кусала, била кулаком, твердым, как железо, вывернулась всем своим ловким сильным телом, освободилась от лап зверя и вбежала в комнату. Хозяйка, должно быть услыхав шум, вышла навстречу и побледнела, как полотно, увидев ее такую — с разорванной блузкой, растрепанными волосами и страшными глазами. Ни Лизбете, ни Ванаг даже не пытались отговаривать ее, когда она на другое же утро пошла искать нового хозяина. И уже через три часа вернулась и сказала, что уходит. Конечно, накануне Юрьева дня у хороших людей места уже не получишь. Но ей было все равно, лишь бы уйти отсюда. Осиене еще пробовала уговорить: понимает ли она, что делает? Убегая от собаки, можно угодить в пасть волка. Лиена не слушала, знала только одно, что должна уйти из Бривиней. Утром в Юрьев день собралась идти пешком, с котомкой за плечами. Но приехал Мартынь из Личей и увез ее на лошади.