С того дня Бривинь с Екабом почти не говорил. Если отец и кидал слово, то оно было полно гнева и презрения. Сын не оправдывался, не огрызался, — на его широком, вялом, всегда хмуром лице нельзя было прочесть, чувствует ли он вообще, что живет в доме отца всеми презираемый и лишний. Иногда выходил на полевые работы, — сил накопилось много, а навык, при желании, нетрудно приобрести. Но этого желания не было, ничто не привязывало его к Бривиням; оживлялся он только в том случае, когда приходилось выезжать куда-нибудь, а это случалось довольно часто, потому что отца все больше и больше затягивали волостные дела. В Клидзиню Ешку уже не влекло: друзья, окончив училище, разбрелись во все стороны; на красивой Мариетте Шлосс женился Попов, торговец железом в Риге, клуб для Ешки потерял уже притягательную силу. Буфет в городском саду без Мариетты начал хиреть, зато расцвел трактир бывшего гражданского клуба. Его обслуживали три изящных барышни с огненно-красными губами и угольно-черными бровями. Писари городского управления, почтовые и акцизные чиновники приходили сюда сыграть партию на бильярде и выпить пива. В верхнем зале с двумя большими зеркалами учителя городского училища, приезжие мельники, богатые курземские хозяева и агенты рижских торговцев курили сигары и угощали вином барышень. Из дивайцев в трактир заходили только волостной писарь, учитель и Спрука, а сунтужский Артур в этом трактире пропил за одни сутки и проиграл в карты Апанаускому, сыну колбасницы Гриеты, целый воз льна. Бривиньскому Ешке только изредка удавалось завернуть в это самое шикарное заведение Клидзини. Правда, шляпа на нем новая, но костюм из фабричной материи износился, а в сером полусуконном пиджаке, сшитом портным Адынем, он чувствовал себя неловко среди этих изысканных гостей. Зато его очень хорошо знали во всех дивайских корчмах. Если водились деньги, платил сам, но большей частью его угощали дивайцы. Они сетовали на печальную участь хозяйских сыновей, у которых отцы еще крепкие, — не скоро получишь в наследство усадьбы, и приходится пока жить хуже простых батраков. Сам бривиньский Ешка никогда не жаловался, только мрачно выслушивал все; что он думал при этом, никто сказать не мог.
Также никто не угадал бы, что думали Ванаг и Лизбете, когда Ешка на рассвете возвращался домой и долго возился, распрягая лошадь. Им так тяжело было смотреть на все это, что сами они очень редко говорили о сыне и об его будущем. Только Мартыня Упита часто вспоминал Бривинь. Такого старшего батрака уже не заполучишь, работал, как на себя, и другого умел увлечь, каким бы болваном и лодырем тот ни был.
— Да, но как он убежал от нас?.. — напомнила Лизбете, погружаясь в горькое раздумье.
Уйти после шести лет, прожитых в Бривинях! — этого Ванаг не мог простить Мартыню Упиту. И как ему взбрело на ум перейти в Красты? Ведь в Бривинях решили приобрести паро-конные немецкие плуги, бороны с пружинами, молотилку и, кто знает, может быть, через два года будет и жнейка. Разве Силис или дурачок Микель сумеют на них работать и научить других? И к чему было старшему батраку жениться? Лиза Зелтынь — нашел тоже золото! Ванаг не мог успокоиться, — женитьбу Мартыня он воспринимал как черную неблагодарность, почти как измену.
А само прощанье утром в Юрьев день?.. Как отвратительный, тяжелый ком глины, лежало оно в памяти хозяина Бривиней.
Мартынь вошел смущенный, слова не мог выговорить. Но Ванаг знал уже сам, перед ним на столе лежала расчетная книжка, — принял равнодушный и деловой вид, хотя внутри все кипело. Перелистывая, начал подсчитывать, хотя все уже было заранее сделано. «Да, причитается четыре рубля и шестьдесят копеек…» Мартынь топтался, покачивая головой, не зная, куда девать глаза. «Только четыре… а не семь?» — «Нет, по-моему, выходит так. — И прочел, возвысив голос: — В тот раз рубль, потом пятьдесят копеек, на Марину ярмарку три рубля…» Лицо Мартыня Упита вытянулось. «Ах, значит, и те три! Тогда, конечно, так». Он собирал со стола свои четыре рубля шестьдесят копеек и долго не мог собрать… Ванагу пришла мысль, что несправедливо поступает он в своем гневе. Разве Мартынь не истратил те три рубля на ярмарке, подпаивая Яна Брамана, Эдуарда Берзиня, Рейнъянкиня, Преймана и других, и разве не для этого Бривинь давал их? Но уже поздно было признаваться и исправлять несправедливость, тогда показалось бы, что он нарочно присчитал. Нет — здесь написано черным по белому, ничего не прибавил и не убавил. И, желая хоть немного загладить первую оплошность, он допустил вторую, еще большую. «А сапоги я совсем не считаю!» — крикнул он вслед, когда Мартынь Упит уже выходил в двери…