Часто Осис сидел как сейчас, ведь о многом надо было подумать. Все засеяно как следует, помочило бы только дождем, тогда начнет расти, ниже прошлогоднего урожай не будет. Пугала только страда. Траву уже пробовал косить, но сразу почувствовал, что нелегко дается. И Мара больше уже не косарь, одному придется управляться. Иногда мелькала мысль — хорошо, если бы Анна жила у них, но сказать об этом боялся, Мара опять взбеленится. Как удастся ему вывезти сюда навоз из хлева Бривиней — этого он не мог себе представить, уж что-что, а вилы ему не поднять.
За углом услыхал шаги Мары, она шла, разговаривая с маленьким Янкой. Осис отнял от живота руку и сел прямее — Мара не терпела, когда он так скрючится, словно нищий.
Янка сидел на руках матери и сосал тряпичную соску, слюнявые тряпки, как усы, свисали на подбородок. Мара разостлала шаль (двор еще не успел зарасти травой) на вытоптанном из-под овса жнивье — реденькие чахлые первоцветы с прямыми стеблями. Маленький разом перевернулся на животик, пробуя ползать, кулачком глубже вталкивал в рот тряпичную соску. Ручка тоненькая-тоненькая, сам крошечный, худенький, желтый, но глазки блестят живо — если с весны не зачах, то теперь на теплом солнышке уже выдержит. Мара сгорбилась так, что ниже уже не согнуться, но у нее в ожидании своего дома сохранилось больше бодрости и радости, чем у Осиса, и эта радость всю зиму несла их обоих, как теплая волна.
— Все еще греешься, — сказала она будто с упреком. — Разве не жарко?
— Что ты! — ответил Осис, стараясь держаться бодрее. — Жилет в комнате оставил, а после обеда солнышко меньше греет, стало прохладней.
Осиене посмотрела на солнце, накаленное добела, плывшее в собственном зное. Маленькое облачко легкомысленно попробовало приблизиться к нему, но за свою дерзость поплатилось жизнью — на глазах растаяло. Прохладнее? — еще жарче стало после обеда! Но этого Мара не сказала, а присела на другом конце чистенького порога. Оба следили за тем, как малыш барахтается, припадая грудью к земле и стараясь поднять головку, тоненькие ручки не могли удержать даже такого тщедушного тельца.
За домом, на выгоне, покрикивали подростки. У Тале на пастбище теперь жизнь веселая: если дом так близко, то не страшны ни чаща орешника на выгоне Стекольного завода, ни бродячие собаки.
Откуда-то далеко из-за Бривиней чуть слышно доносились песни Лиго. Они оба прислушались; грустно улыбнувшись, Осис процедил сквозь зубы:
— Да, да… Певали и мы в свое время…
Мара молча кивнула головой — он высказал то, что было у нее на душе. Но вдруг повернулась.
— Погляди, опять тащится. Что ей нынче понадобилось?
Осис видел и сам. Из домика Лауски в Озолинях вышла Битиене и затрусила по новой, только в эту весну расчищенной, дороге Яунбривиней. Мелкими, частыми шажками шла, чтобы выглядеть помоложе. Непокрытой черной головой вертела во все стороны, как дятел, когда ищет на сухом стволе, где бы подолбить. Мара быстро осмотрелась — нет ли здесь чего-нибудь лишнего, что нужно скорее спрятать. Потом оба стали напряженно ждать, с чем на этот раз пожалует.
Битиене подошла торопливо, словно молодая девушка, — забавной казалась легкость ее походки при такой тучности. Некрасивое цыганское лицо с широкими скулами светилось напускной сердечностью, узкие и бойкие глаза ласково улыбались. Поверх юбки она повязала маленький, обшитый самодельными кружевами, передник своей дочери Мары. Подходя и здороваясь, разгладила передник обеими руками, чтобы обратить внимание соседки на эту достойную зависти роскошь.