Молодая Зарениете — высокая, похожая на костлявую лошадь — тащила на спине через двор пустую кадку. «Ну и достался же Карлу драгун!» — усмехнулся Бривинь.
Карлсонские Зарены вырубили половину своей рощи. Бревен напилили немного, сквозь оставшиеся редкие елочки, березки и рябины просвечивали длинные, по мерке сложенные поленницы дров. «Скоты! Будто в барском лесу нет дров и нельзя купить. Так рубить свои деревья может только тот, кто хочет разориться».
Позабыв о раме для ткацкого станка, господин Бривинь проехал мимо вайнельской усадебной дороги. Вайнельский ров этой осенью полон воды, хотя дождей выпало не так уж много; замерзшее болото блестело, как озеро. Миезис уже не стоял у дверей лавки; окошко у него совсем замерзло и не видно, что там внутри. Кугениек сегодня в таком хорошем настроении, что, здороваясь, даже потянул вниз козырек фуражки — совсем по-дивайски. Завертывать к Рауде Ванаг не собирался, но так как у корчмы стояла лошадь Креслиня из Вейбан, а часы показывали только около десяти, он привязал пегую.
Кроме Креслыня, в корчме никого не было. Бривинь подсел к нему. Пить грог ему не хотелось. Но так как за буфетом сидела Латыня Рауда и перелистывала журнал «Ауструмс» в розовой обложке, Ванагу показалось неприличным заказать мерку водки, и он велел замешать два стакана грога. Креслынь из тех простаков, которые не понимают, какая честь разделить компанию с Бривинем и пить его грог. Пригорюнившись, сидел он около своей нетронутой мерки, — пьяницей он не был и в корчму заходил редко.
— Разве у тебя есть время так рассиживаться? — строго спросил Ванаг. — Ведь в Вейбаны завезли льномялку. Ты уже кончил?
Креслынь грустно махнул рукой.
— Пусть мнут другие, зачем мне. Нет у меня теперь помощницы.
— Чего глупости болтаешь? Креслиене можно поставить в один ряд с нашей Осиене.
— Можно было. Не только около льна — на сенокосе, с цепом на гумне, за ткацким станком — всех батрацких жен обгоняла. А теперь с глазами плохо.
— Что у нее с глазами?
Креслынь покачал головой.
— Бог знает. Кто говорит, дождевиком засорила, кто — от болотной воды, — она у меня очень чистоплотная, в сенокос дважды в день умывалась, а здесь, в верховьях Браслы, вода болотная, совсем бурая, густая. Может, от этого.
— Не слушай, что бабы болтают. К доктору надо.
Став волостным старшиной, Бривинь говорил строго, внушительно, почти приказывая, и тон этот обычно вызывал в людях уважение, в иных даже трепет. Креслынь такой простак, что не придал значения словам Ванага.
— К доктору… Были и у доктора. Эрцберг брешет, будто это от дыма и сквозняка. Испорчена какая-то жилка пли сухожилье, и ничем уж помочь нельзя. От дыма и сквозняка!.. Целый год печь и плита стояли в трещинах — проклятый Зиверс не давал кирпича! Окно пришлось выставить, и дверь все время стояла открытой. Но разве это сквозняк? Вот когда в риге около маленькой дверки повесишь сито и отсеиваешь мякину… Вздор мелет, на то он и доктор. Тридцать копеек как на ветер бросил.
— Лечить, лечить надо! С глазами шутки плохи.
— Так же и аптекарь Пейрам говорит. А лекарств не дает. «Если доктор не выписал рецепта, я, говорит, не могу дать. С глазами шутить нельзя…» Шутить!.. Повесил золотого орла над дверьми, а лекарств не дает… Чего только мы сами не испробовали. Святоша Зелтынь — тот себе сахарный порошок вдувает. Но ведь у него глаза пленкой затягивает, и если хорошо прослезиться, то на минутку становится светлее. А у моей жены и сейчас — как живые. Раньше бабушка наша смеялась: «У тебя, внучка, не глаза, а бархат или уголь, берегись в засуху ходить мимо соломенной крыши…» Сначала я бранился: думал, притворяется. Летом хоть кое-что разбирала, могла ведро воды принести от колодца или ощупью добраться с подойником до хлева. Сейчас — ничего, совсем ничего, как малого ребенка бери и веди за руку.