Но так ничего и не придумал. У самых дверей изловчился и протиснулся вперед. Два известных своей злостью викульских пса, как черти, наскочили на Бривиня, он с трудом спасся от них, вбежав в сени. Там было темно, пахло щами и прокисшим пойлом. Пришло на ум, как глупо и унизительно, может быть даже подозрительно, что он, словно нищий, на ощупь, пробирается в чужую кухню, оступаясь в глубоких выбоинах на глиняном полу и чуть не падая. Но было уже поздно, возвращаться нельзя.
Хорошо, что он знал, где находится комната кузнеца, а то пришлось бы проситься, чтобы впустили. Оттуда навстречу хлынул такой дух, что дыханье сперло. Особенно не терпел Ванаг запаха пеленок. Толстая Лиепиниете уже успела убрать со стола посуду и углом передника торопливо вытирала лужи. Ванаг лихо поставил на стол свои полштофа, словно заранее договорился с кузнецом о выпивке. Молодой Лиепинь, высокий и костлявый как отец, стоял у стены и, ковыряя пальцем в зубах, мрачно предупреждал отца:
— Смотри, напьешься, завтра опять будешь жаловаться на голову.
И вышел из комнаты — должно быть, в Викулях вся молодежь до самого рождества ночевала на чердаках. Бривинь не нашелся что ответить на слова молодого Лиепиня и только рассмеялся, — громко, деланно и глупо. Вероятно, они сочли его подвыпившим, пожалуй, так оно и лучше.
Комната у кузнеца низенькая и широкая, словно пещера. В глубине Лиепиниете укладывала спать детей, — не разглядишь, кровати там у них или нары. Ванаг пробовал сосчитать, сколько детишек, до пяти дошел, а дальше сбился. В комнате бедно и неуютно, как в богадельне, хотя Лиепинь не слыл пьяницей и работал вдвоем с сыном, работы им хватало. Но бывают на свете такие неудачники, которых всю жизнь не покидает бедность, и они не могут от нее избавиться, как от собственной тени.
Сбросив кожаный передник и деревянные башмаки, Лиепинь кое-как умылся в ушате с водой. Бривинь рассказал о своем деле — надо же придумать какое-то оправдание для такого необычайного посещения. Кузнец только плечами пожал. Смастерить новую льномялку — сущие пустяки. Для большого колеса нужны четыре накладки с винтами, потом — два катка и два обруча, на концах катка — втулки и петли, чтобы на пружинах легко поднимался; вот и все. Работы не больше чем на три дня…
Лиепиниете улеглась, не раздеваясь, отвернувшись к стене — было заметно, что сердится на непрошенного гостя. Морщины на лице Лиепиня все еще полны копоти, лоб словно разрисован черными полосами. Бородка коротенькая, концы волос закурчавились, опаленные у горна. Рот всегда полуоткрытый, с желтыми зубами, — но улыбаться кузнецу и не думалось; вообще он не был таким добродушным, каким казался.
Водку пили из глиняных кружек и заедали черным хлебом с солью. Когда налили по третьей, кузнец разговорился. Да, на три дня работы, больше не будет, только господину Бривиню это сделает, никому другому. Сейчас много заказов для имения, привезли четыре воза железа. Он сам побывал в Зоммерфельде и осмотрел, что там нужно. Для большого хлева — оковать четыре двери, для маленького — две. Для сарая — тоже четыре, по две с каждого конца, чтобы молотилку можно было вывозить, не разворачиваясь. Сорок пар дверных петель с крючками, решетки на окна в хлев и в клети. Петли с крючками на вальки к двенадцати большим немецким плугам, зубья для шестнадцати борон… Тут есть смысл поработать, можно кое-что зашибить. Уголь из имения дают с подвозом. Ему и сыну хватит работы до весны. Должны были оковать трое саней, да пришлось отказаться — пусть ищут другого мастера. Конечно, подковать одному, другому лошадь — это еще куда ни шло — на большаке живем, некрасиво отказываться. Господину Бривиню — это особая статья. А вообще пусть ищут среди айзлакстцев и палейцев, там кузнец тоже найдется…
Лиепинь от хозяйства в имении был в восторге. Каменистая низина вдоль Диваи начисто очищена от камня и выровнена, как стол, на будущий год траву можно косить машиной. Около Диваи вырыт пруд глубиной в семь футов — скот поить и лошадей купать — плотина сделана бетонная, чтобы пруд не пересыхал в сухое лето. Управляющий имением Рексон знает свое дело. Тысячу пятьсот пурвиет пахотной земли хочет освоить. Из Яунранданов и Баложей, да и другим арендаторам вдоль Лемешгале весной придется убираться: если захотят снять участки, могут отправляться на Кундравские вырубки, Зиверс сдает их на двадцать лет. Ранданские лесорубы и Вейбаны — тоже могут идти на покой. Вся эта площадь отходит к Зоммерфельду. Двадцать батраков и батрачек, десять женатых батраков. Восемьдесят дойных коров голландской породы, черных с белыми пятнами, каждый день дают сорок бидонов молока — есть что возить в Ригу, две специальных телеги придется заказывать. Это — в Зоммерфельде. А в салакском поместье еще больший размах: два старших батрака, семьдесят пять пурвиет одного клевера, десять — кормовой свеклы…