Обо всем этом Бривинь знал и раньше, а подробности его не особенно интересовали. Он уже не смеялся, весь ушел в себя, морщина на лбу обозначилась еще глубже. Иногда он настороженно поглядывал в окно, выходившее в сторону Заренов, кузнец тоже взглянул, но ничего там не мог рассмотреть.
— Большие дела творит Зиверс, — продолжал Лиепинь. — На будущую зиму вырубит также Грулланский и Ликшанский лиственные леса — лучшие дивайские строевые леса. На порубках вырастит новый. Поля хуторов Залиты и Эглиты уже с этой осени засажены соснами и дубами, тридцать подростков работали там шесть недель. У калнамуйжского батрацкого дома паровое поле перепахали вместе с кустами — привезли восьмиконный плуг, воротили кустарник ростом с человека, — посадят там ивы, прутья будут резать, снимать кору, чтобы плести корзинки и колясочки для господских детей. Внизу у самого имения разбивают новый сад и участки под саженцы. Двадцать пурвиет под яблони и груши; тысяча различных пород деревьев и кустов, будут их продавать для садов, для украшения имений и усадеб, для обсаживания могил…
Вдруг во дворе кто-то вскрикнул, на хозяйской половине застучали двери, где-то далеко за домом залаяли собаки. Только теперь Ванаг спохватился, что с недоумением наблюдал, как в глубине комнаты спина Лиепиниете постепенно выплывала из тьмы и уже можно было разглядеть кровать с набросанными на нее тряпками. Лиепинь вскочил со скамейки и, спотыкаясь, загребая кривой ногой, выбежал вон. Бривинь остался на месте, даже не шелохнулся, весь он словно онемел, лицо стало желто-серым.
Кузнец проковылял через кухню, сунул голову в полуоткрытую дверь и закричал:
— Господин Бривинь! Господин Бривинь! Ваша усадьба горит!
— Мой хлев… — застонал Ванаг и схватился за голову.
Но долго так не просидел. Когда Лиепиниете выбралась из кровати, он силой заставил себя встать, — поднимаясь, опрокинул стол, — хотел бежать, но ноги не шли, подкашивались. На дворе было светло, как днем, от хлева Викулей падала черная тень, а дальше расплывалось красное зарево, черные клубы дыма и копоти, извиваясь, поднимались высоко к небу.
Жильцы Викулей бежали вниз, за реку, на горе выли две собаки. Ванаг, видео, вспомнил, что у кузницы стоит его лошадь и пора ехать домой. Она тревожно заржала ему навстречу, била копытами землю, потом вдруг звонко отозвалась той, которая заржала там, далеко за Диваей.
Забыв о лошади, Ванаг побежал по большаку. На самом же деле только хотел бежать, налившиеся тяжестью ноги поднимались медленно и неуверенно. За усадебной дорогой Межавилков все уже было видно. Черные столбы дыма рассеялись, сгорела крыша, пламя убыло, огонь бежал низом, у самой земли, разбрасывая светлые огненные брызги. Слышался резкий треск, глухо скрипели бревна, сквозь пламя и дым взлетали вверх снопы искр, А сквозь шум пожара прорывались голоса людей — должно быть, их там было много, доносились отчаянные крики женщин, короткие, предостерегающие возгласы мужчин.
Но все это проплывало мимо ушей как бы откуда-то издалека. На усадебной дороге Межавилков хозяин Бривиней услышал нечто другое, только не верил себе, не мог и не хотел верить. Это было нестерпимо страшно. Все, все, только не это!..
По шагов за двадцать до столба по всему телу Ванага — с головы до ног — побежали пылающие, жалящие искры — теперь он хорошо слышал, уши раздирал страшный, тягучий, будто из-под земли вырвавшийся стонущий рев. Это было не мычание коров. Прошлым летом так прозвучала лопнувшая у Маленького Андра дудка из ольховой коры…
Хозяин Бривиней свернул с дороги — напрямик через вспаханное поле Межавилков, к своему горевшему хлеву. Забыл, что здесь канава, споткнулся, с головы слетела шапка. Падая на землю, застонал. «Проклятые!.. Коров не выгнали из хлева!.. Скот живьем горит…» На миг ошеломленный ударом о землю, он, как во сне, услышал общий крик толпы, который вместе с гулким треском горевшего строения перекатился за реку и залетел так далеко, как далеко доходил отблеск пожара.