У Цинисов, в айзлакстских Лейниеках, детей не было, вероятно поэтому оба они и были такие тихие, немного печальные и необычайно ласковы к чужим детям. Оба мальчика и девочка Григула больше жили в Лейниеках, чем дома. На это были свои причины. Дети большие себялюбы, их дружба и привязанность обычно склоняются в ту сторону, откуда может что-либо перепасть. А в Лейниеках им перепадало достаточно.
Григулы имели сад с яблонями, по деревья еще молодые и не цвели ни разу. В Лейниеках росли только три старых яблони и так близко от домика, что ветви лежали на крыше. Осенью яблоки падали к самым дверям, утром открывать двери приходилось осторожно, чтобы не раздавить плоды. А раздавить их было легко: яблоки крупные, зрелые и такие наливные, что, падая на утоптанную дорожку, иногда лопались сами. Яблоки и были главной причиной большой привязанности детей Григулов к старым Цинисам. Эту дружбу сами дети ценили так высоко, что без всяких разговоров зачислили в свое имущество все три яблони со всеми плодами, выделили каждому по яблоне, и часто дрались, не в силах мирно решить, кому принадлежит упавшее яблоко. На том же основании они завладели и двумя огромными кустами смородины у хлева; ягоды созревали, становились ярко-красными уже в середине лета. У Циниса из Лейниеков на берегу Даугавы за скобу, вдолбленную в камень, на цепи была привязана лодка; во время метания икры лососями он выезжал ловить их на середину реки, где была отмель. Детей с собой не брал, зато по воскресеньям катал их на лодке, иногда перевозил на другую сторону, где рос Курземский сосновый лес, спускавшийся к самой реке: он казался таинственным и чужим, потому что на видземской стороне сосны не росли.
Дружба между соседями была так крепка и отношения настолько просты, что хозяйка Григулов, не найдя дома детей, подходила к обрыву и кричала вниз:
— Хозяйка Лейниеков! Не у вас ли мои сорванцы! Пусть бегут домой — отец привез портного, Юрке надо штанишки скроить.
— Пойду погляжу, где-нибудь тут найдутся, — отвечала Циниете.
Но не только добродушный характер Цинисов и любовь к детям сблизили их с соседями, были и более глубокие причины.
Бездетные Цинисы владели Лейниеками — самым захудалым хуторком во всей волости: шестьдесят пурвиет бесплодных известняков и только одно пахотное поле на взгорье, спускавшееся к ложбине. Урожаи были скудные, но отец хозяйки прожил тут всю свою жизнь, посадил три яблони, ловил лососей и платил арендную плату старой барыне. Женившись на дочери хозяина Лейниеков и взяв хутор в свои руки, Цинис тоже ловил лососей и относил их молодой барыне. Нужда не убавилась, но и с голоду не умирали. И эта жизнь второго поколения была тоже почти прожита. Даже мысленно Цинисы не могли допустить, чтобы Лейниеки перешли в чужие руки, это было бы позором и преступлением — какую память о себе они оставили бы на свете?
Всей родни у старого Циниса были только Ансоны — тележный мастер и портной, но ни тот, ни другой не землеробы. Оставалась еще племянница с жениной стороны, Майя Греете. Ей уже за тридцать, но никто на ней не женился бы, будь она даже покрасивее. Ее отца в богадельню не принимали, по закону о нем должен был заботиться сын. Но сын — пьяница и бродяга, шатался по чужим волостям, даже подушной подати с него взыскать не удавалось, — так старый Болотный Греете и остался на шее у Майи. Болотным его прозвали потому, что он всю свою жизнь рыл канавы в лесных трясинах и на болотных лугах барских угодий. Тридцать пять лет прокопался там, куда другие даже и ногой ступить не хотели, — оборванный, исхудавший, черный, косолапый, как медведь; скрюченные пальцы левой руки давно уже не разгибались, по утрам черенок лопаты приходилось в них всовывать. Все бы ничего, да с ногами беда, никак не могли привыкнуть к адовой работе, прели и пухли в ржавом топком болоте, а когда опухоль проходила, жилы вздувались синими шишками, величиной в дикое яблочко. Потом шишки лопались, получались незаживающие нарывы и язвы. Если некоторые и заживали, оставляя ямки, то рядом появлялись новые, даже по два на одном месте. Ни заговоры, ни тележная мазь, ни чистая смола, ни припарки не помогали, приходилось бросать лопату и идти отлеживаться. Ни один хозяин не хотел пускать в дом такого вонючку. Поэтому Майя уже шестой год жила в старой бане одного разорившегося арендатора, в самом дальнем углу Айзлакстской волости, где старый Греете никому не мешал со своими болячками. Уже два года он хирел и чахнул, собирался умирать, да никак не мог. Когда не станет отца, Майя придет в Лейниеки, и тогда жизнь устроится так, как того желали Цинисы и сама Майя. Вот в этом и крылась причина столь тесной дружбы Цинисов с Григулами.