Юрке и самому казалось, что все это неплохо. Прошлым летом в поминальный день он видел Майю Греете, но издали хорошенько не разглядел. Циниете позвала ее и устроила что-то вроде смотрин. Подвижная и сильная, низкого роста, плотная, с короткими и крепкими ногами. Особенно разбираться Юрке не приходилось, сам ведь тоже не картина: одно плечо ниже другого, голова держалась как-то криво, из-за этого его не взяли в солдаты, борода росла тоже странно, только на одной щеке, до половины подбородка, но это уж беда небольшая — он каждые две недели брился. Юрка, главным образом, хотел знать, правда ли, что тридцать рублей Майя передала священнику, чтобы свез в банк, и правда ли, что за яловую овцу, выкормленную Майей, клидзиньские скупщики дают два рубля с полтиной? У Майи свои заботы. Открыто, с присущей ей прямотой, строго спросила: покончено ли у Юрки с Валлией Клейн, не может ли эта шлюха на него еще в суд подать и чего-нибудь добиться? И потом — захочет ли Арп венчать? Бывало уж так: словно с ума спятит, когда узнает, что замешана другая.
Юрка разговаривать не мастер — за него ответил Григул. С Валлией Клейн все в порядке, подать в суд она может, но никаких доказательств, что Юрка обещал жениться, у нее нет. Относительно священника Григулиене все известно. Валлия будто бы ходила к нему жаловаться и искать управу, но Арп выгнал ее вон. Кучер Калнынь и его жена не раз слышали, как он ругал распущенных батрачек и никогда не брал их под свою защиту. Майя еще допросила самого Юрку: как будет с пьянством, собирается ли он бросить? Юрка почесал щетинистую щеку и ответил, что об этом он крепко подумывает.
Единственным препятствием был старый Греете с его больными ногами. Пока он жив, Майя не могла выйти замуж и переселиться в Лейниеки. Это они обсудили все вместе, уже вшестером. По словам Майи выходило, что старик долго не протянет: уже дважды лежал в страшном жару, после чего холодели руки и сердце переставало биться. Все же опять начинало тихонько стучать, и больной Греете продолжал скрипеть, хотя сам уверял, что эту зиму ему не выжить. Все шестеро сидели совсем печальные, не видя исхода. Лейниеце готова была самого бога призвать к ответу, — что он там на небе думает? — подчас подбирает молодого, полного сил человека, который мог бы еще жить, выращивая детей, и в то же время позволяет долго скрипеть бедняку, давно уже ставшему крестом для себя и для других. Григулиене всерьез посоветовала — попросить священника, чтобы помолился в церкви о кончине Греете, — рубля тут жалеть нечего.
Но прошло рождество, прошел Юрьев день, пришла троица, отцвела черемуха, а старый Греете все еще жил. Свой рубль Майя бросила как на ветер.
После троицы Григулиене зашла к хозяйке Лейниеков, обе были очень грустные. В этом году в Григулы нанялась опять одна такая — из Клидзини, всем мужчинам скалит зубы.
Вообще-то Юрка тих, как овца, слова сказать не может, но как выпьет, кто за него поручится, не сел бы снова на смолистый пень. Хочет бросить пьянство, да разве легко освободиться от старой привычки. Как получит рубль, так и умчится, домой возвращается полный доверху, словно мочило. И тогда рот у него, как ворота в хлеву, лучше не начинать разговора: почему он даром должен работать, только за прокорм? Разве отец оставил его батраком у старшего брата? Если бы он свою тысячу сдал в банк, теперь наросли бы проценты… Прямо одурел со своей женитьбой, такая жизнь невтерпеж, скорее бы все определилось.
Циниете опять призвала Майю, но прямого ответа не получила. «Отец все еще лежит, сердце, должно быть, крепкое, иногда даже поесть просит. Обещал не жить дольше осени, но разве можно положиться. Раньше будущей весны ждать нечего, — горячка на него нападала обычно, когда распускались листья. Нечего делать, приходится терпеть…»
Хозяйка Лейниеков даже всплакнула, расстроенная этой новой оттяжкой, не позволявшей устроить жизнь как хотелось. Цинис никогда не был особенно крепким, а теперь сердце так ослабло от заботы, что опухали ноги, — больше часа уже не мог просидеть в сырости на лодке, поджидая хода лососей. Батрак Апалис попался неповоротливый, закончил сев, когда давно уже прошли благодатные весенние дожди, а в сухой земле яровые всходили плохо. И, кроме того, он пошаливал — то хлеба недосчитаешься, то картошка отсыпана — все тащит домой жене, на гору. Анна Осис — золотой человек, но что проку, когда в комнате пищит ребенок. С поля, с огорода, иногда даже из хлева вынуждена бежать посмотреть, почему ревет девчонка.