Дверь между комнатой и кухней еще не навесили. Анна заметила, как старуха, выходя, подмигнула сыну. Август стал в дверях и начал молоть разный вздор, чтобы отвлечь внимание жилички. Тоже упомянул о Риге, где такой порядок, что за квартиру платят за месяц вперед, иначе какой-нибудь пьянчужка поживет-поживет и уйдет, даже спасибо не скажет. Несмотря на свой спокойный характер и привычку все сносить, Анна не выдержала и рассердилась.
— В Риге принят и такой порядок, — сказала она, — чтобы между комнатами всегда были двери. Тогда никто не сможет подглядеть, где сосед прячет деньги, и украсть их.
Август смутился и попятился в кухню. Копить деньги он любил, по в общем был большой растяпа. Начал оправдываться. Нет, нет, семью Осиса никто не считает ворами, а он и подавно.
Но дверь, конечно, нужна. Он приметил одну подходящую, вечером принесет и навесит, крючки уже вбиты, дело только за петлями.
Вечером, действительно, притащил неизвестно откуда сорванную дверь и повесил. Ширина как раз впору, но в длину коротковата, наверху оставалась широкая щель. Лежа в кровати, Анна заметила, что Августу с нар видна половина ее комнаты. Встала и завесила щель платком. Теперь можно спать спокойно. Все же эту первую ночь она спала плохо, долго ворочалась с боку на бок. После просторной комнаты в Лейниеках здесь было тесно, душно, тяжко. Трудно будет с этими двумя сквалыгами — ни в Озолинях, ни в Лейниеках, ни у Калвица она таких не видела.
Утром, по дороге на станцию, Анна встретила у переезда Галыня, он тоже направлялся к вокзалу. Работа у него с шести до шести, с перерывом на обед. Выдергать на путях траву, присыпать гравием, вывернуть прогнившую шпалу и на ее место положить новую — жизнь нетрудная, как у вора, пошутил Галынь. Жалованья только сорок копеек в день, но, ежели не пить, жить можно. Галынь округлился, стал еще улыбчивей, — это он, проведав о свободном месте на станции, заботливо известил Анну.
— Казенная работа костей особенно-то не ломит, — до шести покопаешься, сдашь в склад лопату, мотыгу или лом, уйдешь домой и ляжешь на боковую, — при желании, хоть до следующих шести дрыхни. Это не то, что у хозяина, где тебе не принадлежит ни день, ни ночь. Старшой не выжига, только падок на водку, ничего не поделаешь, приходится иногда четвертинку поставить…
Десятник, стоя тут же на перроне и поглаживая и закручивая длинные усы, рассказывал что-то железнодорожному мастеру, еще довольно молодому, приятного вида, немцу, в фуражке, обшитой зеленым кантом и с маленьким серебряным орлом над козырьком. Из окна на втором этаже станционного здания высунулась голова супруги мастера. Услышав сердитый окрик, мастер вздрогнул и, махнув рукой десятнику, шмыгнул в дом. Галынь подошел к толпе рабочих, они, переговариваясь, неторопливо разбирали лопаты и кирки, по всему видно, что казенная работа им костей не ломит. Потом все куда-то пошли по шпалам вперед за десятником. Галынь еще раз обернулся и, подбадривая, кивнул Анне.
Не особенно храбро чувствовала она себя здесь, — все было так чуждо, сурово и непривычно чисто. На другом конце станционной площадки — белый высокий дом с пристройками, над окнами черными буквами написано: Deutscher Hof. Это был собственный дом начальника станции, господина Янсона. В нем помещалась гостиница, конная почтовая станция, булочная.
Сам начальник с семьей жил на казенной квартире, в верхнем этаже станционного здания. Анна знала, что с начальником ей не придется иметь дела, — буфетами обоих классов и уборной вокзала заведывала важная особа по фамилии Буш, прейлен далеко не первой молодости.
Подходя к темно-желтому, обсаженному диким виноградом зданию вокзала, Анна чувствовала дрожь в сердце. Наверху из окна квартиры высунулась служанка станционного властелина и вытряхнула смятую белоснежную простыню из тонкого полотна. По пустому перрону бегала рыжая лохматая охотничья собака, подбежав к Анне, начала назойливо обнюхивать. Анна даже отогнать не посмела. Нижние окна станции открыты. В одном из них она увидела младшего сына Григула. Он сидел за стучащим аппаратом, одна рука — на медном колесе, в другой скользила тоненькая полоска бумаги. У второго аппарата сидел помощник начальника станции, молодой человек, русский, и, склонив голову в красной фуражке, быстро писал. Дальше, в передней комнате, топтались человек пять младших служащих станции, они сразу вытянули шеи и с любопытством посмотрели на проходившую.