Хозяин Озолиней купил два стула, и теперь на одном сидел сам, а на другом — его старуха. Он спокойно посасывал трубку, изредка накидывая за что-нибудь по пятачку. Он не шумел, как хвастливо выпятивший грудь Земит, но не допускал, чтобы ту или иную вещь отхватили даром. Осиене издали поблагодарила его взглядом: этот порядочный человек был на торгах их благодетелем — не позволял расхватать их имущество за бесценок.
Она подтолкнула сестру локтем.
— Посмотри, уж не Иоргис ли Вевер идет там, вдоль поля Бривиней?
Калвициене утвердительно кивнула, конечно, сам Иоргис Вевер, никто другой. Это было неожиданностью. После того как Андр удрал в Ригу, семья Осиса сочла, что все родственные связи с Иоргисом порваны. Никто, однако, не слыхал, чтобы Иоргис сердился или поносил их, вообще он не любил говорить о своих семейных делах и не вмешивался в чужие. Все же Осиене чувствовала себя виноватой перед ним и теперь не знала — идти ему навстречу или убежать в дом. Но так как Иоргис незаметно присоединился к толпе, то не понадобилось ни того, ни другого.
Литовец-батрак уже собрался уходить и стоял с вещевым мешком за спиною. Все время топчась за спиной Карла Зарена, он поглядывал через плечо, как в сите Осиене прибавляются деньги. В Клидзине у батрака умер ребенок, сегодня похороны, но ксендз отказался совершить погребальный обряд, покуда ему не заплатят за это трех рублей. За весенние работы литовцу недодали как раз три рубля шестьдесят копеек, он нетерпеливо ждал, не выдастся ли маленький перерыв, когда хозяева с ним рассчитаются.
С возом дров ехал Бауман. Жена поспешила к нему навстречу и успела рассказать про лестницу. Приц и обычно-то ходил гордо задрав голову, а теперь, рассерженный, выпрямился еще больше. Босяки этакие! Налезли полон двор, нельзя с дровами подъехать! Хотел было проехать прямо через толпу, но не удалось. Чьи-то руки схватили лошадь под уздцы, кто-то только что купленной лопатой огрел ее по спине, кто-то не очень-то бережно помог вознице слезть с телеги в крапиву у забора. Битиене и Бауманиете визжали понапрасну, зря кричал и Бите о насилии и Сибири. Их просто-напросто оттолкнули в сторону, а Бауман вынужден был повернуть воз и, боязливо озираясь, объехать толпу, сделать большой крюк.
Наконец из конюшни вывели гнедого — конь шел нехотя, упираясь, будто чуя недоброе. Турс пустил в ход все свое красноречие, Ну, сколько посулят хозяева за этого породистого жеребца, которому в Юрьев день исполнилось всего двенадцать лет и шесть месяцев? На Одзинской ярмарке за старшего брата гнедого заплатили пятьдесят рублей, теперь, весной, такого работягу не сыщешь и за шестьдесят. Если погуляет недельку-другую на травке, гарцевать начнет в упряжке, без ременных вожжей пусть не вздумают садиться…
Лошадник Рутка оторвался от своей телеги и, приняв гордый вид, приблизился к оценщику.
— Десять рублей! — бросил он небрежно и распахнул свое кожаное полупальто. — От доброты сердца даю, думаю, Осис все-таки кожу ему до костей не продырявил.
Совсем неожиданно за его спиной чей-то голос произнес: «Накидываю рубль!»
Пораженный, Рутка обернулся с усмешкой и стал искать глазами этого глупца. Ну, конечно, старый Озолинь, тот ему приветливо кивнул.
— Хозяину Озолиней сын, должно быть, прислал еще одну тысчонку, — с издевкой сказал Рутка. — Пусть швыряет, мне чужих денег не жалко! Двенадцать рублей!
И вытащил из внутреннего кармана туго набитый бумажник. Но тут еще кто-то накинул рубль. Рутка узнал Иоргиса Вевера, и этот не побоялся его издевки… Потом цену набавил снова хозяин Озолиней — все так же спокойно. В толпе раздался смех — все понимали, что это означает. Турс даже вдохновился.
— Четырнадцать рублей! Раз — четырнадцать! Кто больше?
Рутка догадался, что его нарочно вгоняют в убыток. Но мог ли он отступить? Он стал бы тогда невиданным посмешищем всей волости, в ущерб всем своим делам. Он застегнул полупальто, стиснул зубы и попробовал запугать соперников двумя рублями.
Но это не помогло. Как сговорившись, те продолжали набрасывать по рублю. Люди смеялись, потирая руки, веселье все возрастало — хоть из кожи лезь, а отступать было уже нельзя. Самое ужасное заключалось в том, что все знали, что Рутка не может отстать, поэтому-то хозяин Озолиней продолжал спокойно посасывать трубку, а Иоргис Вевер осматривал на верстаке инструменты Осиса, прислушиваясь краем уха, как бы не прозевать свою очередь. Оценщик был в ударе, язык как у черта, гнал Рутку прямо в мочило без всякой передышки.