— Ах, у вас гости! Если б я знал, я бы не побеспокоил…
Побеспокоил бы или не побеспокоил, по раз уж пришел — хозяин Бривиней не из таких, чтобы кого-нибудь не принять. Резко мотнул головой:
— Садись, не болтай пустяков.
— Два мастера рядом, — посмеиваясь, добавил Мартынь Упит.
Прейман медленно перекинул свою кривую ногу через скамью, делая вид, что ему страшно не хочется садиться за стол и он уступает только настойчивости хозяина.
На стаканы он совсем не взглянул, даже тогда, когда Бривинь начал помешивать ложечкой снова. Старался завязать разговор с другим мастером, но тот, отодвинувшись подальше, спрятал под стол колени, чтобы спастись от шлепков, когда хромой, подвыпив, засмеется своим «большим» смехом.
— А с чего ты давеча так раскричался? — спросил Осис.
Серое, рябое от оспы лицо шорника вытянулось, он поправил очки.
— Разве было слышно?
— Ну, как только ты начнешь — весь Лемешгале дрожит.
Прейман хлопнул рукой по столу, зажатая в кулаке трубка угрожающе звякнула.
— Как же не сердиться, если этот грабитель, хозяйский мальчишка Петер, прямо петлю на шею накидывает, на месте разоряет. Я все присматривался, чем это он поросят по двору гоняет, похлестывает каким-то тоненьким кнутиком. Неужели успел стянуть? Бегу в комнату. Так и есть. Вместо шести тоненьких ремешков, что я вчера нарезал, чтобы в понедельник обшить сбрую, осталось пять. Неизвестно, когда стащил, от домашнего вора не убережешься. Прямо душу выматывает. Придется новую квартиру искать, а то живу, дурень, в этих Межавилках.
— Ты можешь и посреди лета переехать, — вставил Осис. — Что тебе? Жену и поросенка на телегу, мешок с шилами и ножами за пазуху — и пошел гулять, что твой барин.
— Значит, обижают тебя, — вставил Бривинь. — Ну, выпей стаканчик, чтобы на душе легче стало.
Шорник хлебнул, гневно сжав стакан в своих длинных пальцах. Старший батрак уже раскраснелся. Осис улыбался, глядя на стол, и, казалось, обдумывал какую-то новую шутку. Глаза хозяина глядели весело, он с удовольствием следил за тем, как Прейман сердится. Мартынь Ансон долго вытаскивал из кармана большой красный платок с белой каемкой, неторопливо раскрыл его и торжественно вытер лоб. У шорника на душе не стало легче.
— И разве только это, — что ни день, то новые шалости. Вот мой нож — для кожи нужно, чтоб был острым, я его всегда точу, должен быть как бритва. А теперь посмотри — весь в зазубринах, опять надо точить, — уж конечно он брал, резал что-нибудь… — Он нащупал тут же рядом стоявшую палку. — Пли вот, недавно вышел я посмотреть, как Дудинский молодую кобылу в первый раз в борону впрягает, а палку, глупец, оставил у края канавы. А когда стал подниматься, чтобы уходить, гляжу — моего коня нет, как в воду канул. Потом вспомнил: этот мальчишка как угорелый, со свистом, вприпрыжку промчался мимо. Кому же еще! Так и случилось. Потом хозяин на пашне нашел палку. А каково было мне домой добираться с дальнего поля, от самой границы Викулей? Хорошо, что Дудинский отыскал старое дышло. Такой путь с дышлом по большаку! Хорош бы я был, если б кто-нибудь повстречался.
— Чисто шут! — трясся от смеха старший батрак. Остальные тоже не могли сдержаться. Но Прейман был чересчур занят своей бедой.
— Что из такого шалопая получится, когда подрастет? Разбойник, больше ничего, не дай бог встретиться на большой дороге! Хозяйским сыном даже стыдно назвать! Взять хотя бы того же Дудинского. Четверо ребят у него, все в лохмотьях, не разберешь, мальчишка иль девчонка. Жена больная, едва видит. Но воспитание! — Он прищелкнул языком и совсем зашелся от восхищения. — Плеть с деревянной ручкой, — я сам ему смастерил из двух ремней, чтобы лучше прилипала, — всегда висит на спинке кровати, никто не смеет тронуть. Как придет домой, не спрашивает — виноваты или нет, загонит всех в хату, чтобы в Викулях и на стекольном заводе не было слышно, и давай всех по очереди! Иногда все же, нехристь, бьет чересчур сильно. Тот меньшой, как Осисов Пичук, для плети еще не дорос, такого нужно тонкими березовыми розгами, а он не смотрит, где спина, где голова, — попал бедняжке в глаз: уже вторую педелю не открывается и все слезится, как бы совсем не вытек. Но зато порядок! После обеда все собьются в кучку, как мышки, не пищат, никому не мешают. Дудинский иногда нарочно положит на стол ломоть хлеба и скажет: «Не сметь трогать!» И вечером лежит ломоть такой же, каким оставил. У забора щавель собирают, грызут сырую картошку, но что запрещено, того не тронут. Вот это порядок!
Он посмеялся своим «малым» смехом, но никто его не поддержал. Хозяйка хмурилась, Лаура, сидевшая в своей комнате с открытой дверью, чтобы лучше слышать, сердито тряхнула головой.