Раз уж я все контролирую, раз угроза нейтрализована... почему бы не спуститься в карантинный блок? Поговорить с ней. Не как с «субъектом», а... установить контакт. Выяснить, кто она и откуда. Просто и рационально. Я же генерал. Это моя обязанность — допросить пленную.
Это была наглая ложь самому себе, и я это прекрасно знал. Но радость победы и жгучее любопытство, которое я подавлял все это время, оказались сильнее голоса разума.
Я приказал не беспокоить меня и направился в нижние палубы. По дороге я даже попытался придумать первые фразы. Сухо. Официально. «Здравствуйте. Я генерал Зориан. Вы на борту корабля Альянса. Скажите, откуда вы?»
Дверь в карантинный сектор отъехала с тихим шипением. Стерильный воздух ударил в нос. За стеклянной стеной блока 4-А сидела она.
Она больше не выглядела испуганной. Она сидела на стуле у небольшого стола, на котором стояла нетронутая тарелка с питательной пастой и стакан воды. Она смотрела на стену, но не в пустоту — ее взгляд был сосредоточенным, будто она разглядывала что-то невидимое для других. Те самые длинные черные волосы были теперь заплетены в грубую, но удивительно аккуратную косу, лежавшую на плече. Простая серая одежда все равно сидела на ней как наряд.
Мое уверенное шаг замедлился. Внезапно все заранее придуманные фразы показались нелепыми и грубыми. Я подошел к коммуникатору, встроенному в стекло, и нажал кнопку, чтобы меня было слышно внутри.
Она медленно повернула голову. Ее зеленые глаза встретились с моими. В них не было ни паники, ни просьбы. Было то же самое спокойное, изучающее внимание.
Я открыл рот. «Здравствуйте». Простой звук. Но он застрял у меня в горле. Под этим взглядом я снова почувствовал себя не генералом, а курсантом на экзамене. Глупым, неуклюжим, застигнутым врасплох.
— Я... — начал я и снова замолчал, проклиная свою внезапную косноязычность. Я, командовавший только что эскадрой в бою, не мог вымолвить простого приветствия.
Она слегка наклонила голову, будто прислушиваясь не к моим словам, которых не было, а к чему-то иному. Потом ее губы, бледные и изящные, чуть тронула едва уловимая улыбка. Не насмешливая. Скорее... понимающая.
И тогда она первой нарушила тишину. Ее голос был тихим, мелодичным, звучал сквозь стекло приглушенно, но с идеальной четкостью. Она сказала одно-единственное слово на чистейшем, древнем диалекте моего родного языка, на котором сейчас говорили лишь ученые да высшее командование:
— Тучка.
Глава 10
Голос, прозвучавший сквозь стекло, был низким, мужским и настолько неожиданным, что я вздрогнула, оторвавшись от безумных поисков. Я повернула голову. За прозрачной стеной стоял Он. Тот самый, с мостика, со взглядом из льда и молний. Он казался еще массивнее в этом стерильном свете, заполняя собой пространство коридора. Его лицо было непроницаемым, но в тех самых ледяных глазах, пристально смотрящих на меня, я уловила что-то странное — не гнев, не холодное любопытство, а какое-то напряженное, почти смущенное молчание. Он открыл рот, что-то начал, но слова застряли. Он просто смотрел.
И в этот момент, из-за его широких плеч, высунулась знакомая черная мордочка с навостренными ушами. Пара ярко-янтарных глаз уставилась на меня.
— Тучка! — имя вырвалось у меня само, хриплое от недавних слез, но полное такого дикого облегчения, что мир на мгновение перевернулся.
Она мяукнула — то самое короткое, деловое «мяу!», означавшее «ну вот, наконец-то ты на месте». И затем, с грацией, совершенно не подобающей обстановке, она ловко вспрыгнула Ему на плечо, балансируя, как опытный канатоходец. Ее хвост обвился вокруг его мощной шеи, словно живой черный шарф.
Картина была настолько сюрреалистичной, что у меня перехватило дыхание. Огромный, опасный воин, от которого исходила аура неумолимой силы, и на нем — моя домашняя кошка, смотрящая на мир с видом полновластной хозяйки. Он даже не шелохнулся, чтобы сбросить ее, лишь мышцы его щеки слегка дернулись.
Тучка, удовлетворившись своим высоким постом, спрыгнула с его плеча прямо на пол карантинного блока через небольшой лоток для образцов, который в этот момент был открыт. Она подбежала ко мне, терлась о ноги, громко мурлыча, а потом, запрыгнув на койку, начала тщательно вылизывать лапу, будто только что вернулась с прогулки по обычному двору, а не пробежала по коридорам чужого звездолета.
Смех подкатил к горлу — истерический, нервный, но все же смех. Я рухнула на колени рядом с койкой и прижалась лицом к ее теплому, пушистому боку, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. Слезы текли сами, но теперь это были слезы безумного, нелепого счастья. Она нашлась. Она была здесь. И судя по довольному урчанию и сытому виду, у нее все было более чем хорошо.