Это был не запрос. Это был приговор для его научного открытия. Хелс замер, борьба между ученым и офицером мигала в его глазах. Но авторитет, холодная, неоспоримая сила, исходившая от меня, сломила его. Он молча принялся за работу, его четыре руки двигались с лихорадочной скоростью. Я стоял, как статуя, наблюдая, как бесценные, опасные данные растворялись в потоках энергии дезинтеграторов.
— В-третьих, переклассификация объекта. «Субъект 4-А более не является медицинской или научной проблемой. Он — объект стратегической важности под моим прямым и единоличным командованием. Его безопасность, содержание и любые контакты с ним отныне проходят исключительно через меня. Вы, доктор, обеспечиваете базовые физиологические потребности по моему запросу. Без вопросов. Без анализа. Вы — техник. Не более.
Когда последние данные были стерты, я посмотрел на Хелса. В его глазах теперь был только страх и усталость.
— Ваш брат… советник Зариан… — попытался он начать.
— Советник Зариан не является проблемой, — отрезал я, и в моем голосе впервые прозвучала тонкая, как лезвие бритвы, сталь. — Он — тактическая помеха. Ей будут заняты другие. Ваша задача — забыть. Существует только субъект, помещенный в карантин по невыясненным, но неопасным причинам. Нарушение этого приказа будет расценено как государственная измена со всеми вытекающими последствиями. Для вас. И для всего вашего клана вортигцев на Третьем Спутнике. Понятна диспозиция, доктор?»
Это был уже не просто приказ. Это была демонстрация абсолютной, беспощадной власти. И полное понимание его уязвимых мест. Хелс сглотнул и отсалютовал, дрожащей рукой.
— Так точно, генерал.
Я вышел из лаборатории. Внутри царила не буря эмоций, а идеальная, вымороженная ясность. Она — не женщина. Не загадка. Не объект странного влечения. Она — актив. Одновременно уязвимость и возможность. Ключ, который может открыть дверь либо к возрождению, либо к гибели.
И этот ключ теперь находился в моей руке. Только в моей.
Любые личные помыслы, любые отголоски того, что я мог принять за интерес, были отсечены, как гнилая ткань. Они были слабостью. А слабость в такой игре ведет к поражению. Поражение неприемлемо.
Я вернулся в свои покои и сразу сел за стол, начав планировать. Как нейтрализовать интерес Зариана. Как изолировать объект от любых внешних контактов. Как проверить пределы ее адаптивности и выявить управляющие параметры. Как превратить пассивный актив в управляемый инструмент, если это понадобится.
В ее зеленых глазах я больше не искал ответа или отражения. Я искал слабые места. Точки приложения давления. Возможность предугадать действия.
Она была самой сложной и опасной миссией в моей карьере. И я намеревался ее выполнить. Безупречно. Без единой ошибки.
Холод был моей броней. Расчет — моим оружием. А все остальное — сантименты, которые похоронили не одного дурака. Я не собирался присоединяться к их числу.
Глава 15
Покой в новых «апартаментах» был обманчивым. Как тонкая пленка льда над черной водой. Я сидела на краю той огромной платформы-кровати, гладила Тучку, слушала искусственный шум водопада и чувствовала, как меня душит не страх, а полное, абсолютное непонимание. Зачем все это? Зачем комната вместо клетки? Что они хотят получить?
Тучка, кажется, чувствовала мое напряжение. Она перестала мурлыкать, ее уши насторожились, повернувшись к двери за секунду до того, как она бесшумно отъехала.
Я ожидала увидеть его. Генерала. С его тяжелым, оценивающим взглядом и неуклюжими попытками… чего? Общения? Контроля?
Но в проеме возник Зариан.
Он был один. Его безупречная форма выглядела чуть менее официальной, с расстегнутым у горла воротником. В руках он держал не контейнер с едой, а небольшой прозрачный куб, внутри которого переливалось что-то живое, похожее на миниатюрное светящееся растение. Его лицо пыталось сохранить привычную маску холодной вежливости, но что-то в нем дрогнуло. Взгляд, который в прошлый раз был сканирующим и надменным, теперь… цеплялся. Он вошел, дверь закрылась, и он замер, будто не зная, с чего начать.
— Надеюсь, условия содержания стали… приемлемее, — произнес он на моем языке. Голос звучал ровно, но в нем слышалось усилие, будто каждое слово давалось с трудом.