Его улыбка исчезла. Взгляд стал тяжелым, горячим, абсолютно сосредоточенным. Он медленно поставил бокал.
В воздухе повисло молчание, густое, как мед, заряженное пульсацией, которую я чувствовала в собственных висках.
Зариан не двинулся с места. Он изучал меня. Его взгляд, обычно такой острый и насмешливый, стал тяжелым, медленным, почти тактильным. Он скользил по линии моей шеи, обнаженной теперь уязвимой дугой, по трепету кожи у ключиц, по едва заметному подъему груди под тканью. Я стояла, чувствуя, как под этим взглядом каждая клетка моего тела загорается, а затем стынет от стыда, и снова загорается — уже от чего-то иного. От голода. От проклятого, неистребимого любопытства.
— Любопытно, — его голос был теперь лишь теплым шепотом, вибрирующим в пространстве между нами. — Ты дрожишь. Но не отпрянула.
Он сделал шаг. Не один. Два. Плавно, как большая кошка, приближаясь не напрямую, а по дуге, заставляя мое сердце бешено колотиться, предвосхищая прикосновение, которое все не наступало. Он остановился так близко, что я чувствовала исходящее от его влажной кожи тепло, вдыхала чистый, мужской запах мыла, смешанный с чем-то более глубоким, более диким.
Его рука поднялась. Я зажмурилась, инстинктивно втянув голову в плечи. Но его пальцы не схватили, не сжали. Они коснулись. Кончиками. Сначала — моей щеки, проводя по линии скулы с такой невероятной, шокирующей нежностью, что дыхание перехватило. Затем — шеи, прослеживая путь пульса, который, казалось, выбивался наружу.
— Такой тонкий… такой живой каркас, — пробормотал он, и в его голосе слышалось неподдельное изумление, почти научный интерес, смешанный с вожделением.
Его полотенце, державшееся на честном слове, наконец соскользнуло, бесшумно упав к его ногам. Я не посмотрела вниз. Я могла только смотреть в его глаза, которые казались теперь бездонными, поглощающими весь свет в комнате. Его руки нашли застежки моего платья. Он расстегивал их медленно, с той же методичностью, с какой играл на моей коже. Каждый щелчок высвобождал не только ткань, но и часть моего сопротивления. Платье соскользнуло с плеч, зашелестело, падая на пол, и я осталась перед ним — обнаженная, дрожащая, не от холода, а от огня, что разливался под кожей.
Он отступил на шаг, чтобы окинуть меня взглядом. Этот взгляд был не унизительным. Он был… восхищенным. Как коллекционер, нашедший идеальный, непредвиденный экземпляр.
— Совершенно иная симметрия, — прошептал он, и его рука протянулась, чтобы провести тыльной стороной пальцев от моего горла вниз, между грудями, по центру живота. — Иная топография. Изумительная.
Его прикосновения перестали быть просто касаниями. Они стали исследованием. Картографией. Каждое движение его рук — а они касались меня то ладонями, то кончиками пальцев, то всей теплой поверхностью — выявляло новую зону чувствительности, о которой я не подозревала. Он находил места у самых ребер, от которых сводило живот, заушную впадину, от которой темнело в глазах, внутреннюю сторону бедра, где кожа казалась тоньше бумаги и горела под его ладонью.
Я не могла выдержать его взгляд. Мои глаза закрылись, а мир сузился до тактильных ощущений. До звука его дыхания, ставшего более прерывистым. До тихого, одобрительного звука, который он издавал, когда моё тело невольно выгибалось навстречу его пальцам.
Потом он поднял меня. Легко, без усилий, как перышко. И понес к широкому ложу в центре комнаты. Он не бросил. Он уложил, как драгоценность на бархат. И последовал за мной, его тело длинное, гибкое, обрушившись на меня всем весом, который оказался не давящим, а… охватывающим. Защищающим от всего, кроме него самого.
Первый поцелуй был глубоким, влажным, бесстыдным в своей полноте. Он не просил — он брал мой рот, мое дыхание, мое осознание. А я отдавала. Цеплялась за его плечи, впиваясь пальцами в твердые мышцы, и отвечала на поцелуй с отчаянной жаждой, которую только сейчас осознала. Это была не только похоть. Это была ярость. Ярость на вселенную, на судьбу, на саму себя. И он принимал эту ярость, превращал ее в топливо для своей собственной, более холодной, более контролируемой страсти.
Когда он, наконец, вошел в меня, это не было прорывом. Это было… заполнением. Неотвратимым, глубоким, вытесняющим весь воздух и заставляющим мое тело выгнуться в немой судороге. Боль была острой, но мимолетной, сразу же растворенной в шоке от этой полной, абсолютной близости. Он замер, его лицо было в сантиметре от моего, глаза широко открыты, и в них я видела не триумф, а то же самое потрясение, тот же самый сдвиг реальности.