— А то некоторых на экскурсии потянуло.
Над его колкостью засмеялись. Мне стало неприятно. А майор разошелся — настроился на ироничное остроумие:
— Только я никак им экскурсовода не найду. Никто в музее не работал?
Хохотнули. Кумков, лежавший в купе на верхней полке — не хватило места в проходе, даже ногами, подлец, задрыгал, довольный, что замполит поддел меня. А казалось, подружились.
— Задача ясная?
— Ясная, товарищ майор.
— По вагонам!
Вышли вместе с Вандой. Остановились у ее теплушки.
— Слышала?
— Слышала.
Унылая. Злая.
А в вагоне — смех, устроили представление. Таня Балашова командирским голосом выкрикивает призыв времен гражданской войны:
— Даешь Варшаву!
Ванда всей команде рассказала о своем желании, и девчата явно передразнивали ее.
— Слышала?
Снисходительно хмыкнула в ответ:
— Чем бы дитя ни тешилось…
— Не бойся. Они не плачут. Они смеются.
— Пусть посмеются.
— Не боишься за свой авторитет?
— Бойся ты за свой.
К нам подошел Колбенко. Не стерпел, чтобы не высказать свое мнение о «сверхсекретном» совещании.
— Можно подумать, что мы здесь — самая секретная часть. Такое оружие везем! — Кивнул на девичий вагон, откуда слышался хохот. — Где столько было «катюш»?
Словно одним взмахом руки стер с доски все, что так старательно и таинственно выводил на ней Тужников. Я даже испуганно оглянулся. А Ванда обрадованно засмеялась и — мне со своим обычным ехидством:
— Слышал, что говорит умный человек?
— А я, выходит, глупец.
Забыв про субординацию, Ванда вцепилась в рукав Колбенко:
— Константин Афанасьевич, родненький мой… товарищ старший лейтенант!.. Проводите меня к Висле, я хотя бы так, через реку, гляну на Варшаву.
— Так вот она, твоя Варшава.
— Нет, Прага не Варшава. Нет!
— Тут хотя бы что-то уцелело. А там, говорят, камня на камне не осталось.
— Потому и хочу глянуть… Потому и хочу. Удастся ли в другой раз? Проводите, Константин Афанасьевич…
Колбенко смачно вытер ладонью губы, точно целоваться собирался.
— Разве такой девушке можно отказать? А, Павел? Пойдем?
Испугал меня: явно же идет на обострение своих и без того нелегких отношений с Тужниковым. Зачем ему так демонстративно нарушать только что полученные указания? Но, в конце концов, с ним замполит может только поговорить один на один, хотя я раза два подслушал нечаянно и хорошо представлял «теплоту» их бесед. А нас с этой бедовой полькой если и не посадят кумковские портянки сторожить — двоих в темный вагон не закроют, то наверняка запишут суток по трое «для памяти», а то еще и по партийной линии вкатят.
— Ох, будет нам от майора! — предостерег я.
— А кто тебя тянет? Жалкий трус! Иди целуйся со своим майором.
Колбенко шутливо пригрозил:
— Ванда! Не обижай моего сынка, а то не дам отцовского благословения.
— Женится — никуда не денется.
Константин Афанасьевич даже споткнулся на шпале от смеха.
— Веселая у тебя будет жена, Павел.
Слышал, что советует тебе отец?
— Язык у тебя, прости…
— Язычок как миномет, — в свою очередь паясничал Колбенко, нырнув под вагон чужого состава.
Я оглянулся — не следит ли за нами Тужников? Если не станет искать кого-нибудь из нас, может, пронесет; парторг и комсорг могли вести работу в любом вагоне длинного эшелона.
Вышли на привокзальную площадь.
Прага с ее героическими жителями, за прифронтовые полгода свыкшимися с безжалостными артобстрелами и бомбежками, имела вид обычного города. Нет, для нас — необычного. Поразила невоенная чистота: просохшие тротуары подметены, разрушенные дома огорожены, заборы облеплены объявлениями, афишами, рекламами, самодельными, но по-своему красочными. Особенно поразили меня лавки, их было много, витрины не без вкуса оформлены, хотя товаров там, наверное, кот наплакал.