Под вечер по приказу замполита Колбенко собрал партбюро.
— Будем исключать?
Казалось, иного решения быть не может, никто в поддержку не выскажется. Однако в душе я был против исключения из партии коммунистов с сорок первого года Тамилы и Масловского и только что принятой Ванды… Только что принятой… Приступ нежности сменился снова болезненной злостью, и появись Ванда вдруг передо мной, то бог знает что сделал бы с ней!..
Странно ответил Колбенко на мой вопрос:
— Сначала исключим Островика, потом будем думать о твоей зазнобе. Поднесла она тебе пилюлю.
Сказал так, что показалось: и отец мой, всегда встававший на защиту, тоже считает меня виноватым. В чем? До слез обидно.
Анатолия Островика, командира пулеметного взвода, будем наказывать за связь с немкой. Связь явная, он сам не отрицал. Я готовил вопрос, и лейтенант доверительно рассказал мне обо всем, даже познакомил с этой немкой. Пулемет стоял на крыше дома, где она жила, расчет ходил за водой в ее квартиру. Красивая девушка. Я долго доказывал Константину Афанасьевичу, что Островика за такой проступок нельзя исключать, и парторг начинал соглашаться. И вдруг такая категоричность: «Сначала исключим…»
Мой доклад по делу Островика не понравился Тужникову, он сказал, правда, спокойно:
— Неглубокая оценочка. Непартийная.
Но давно уже спокойствия его я боялся больше, чем раздражительности, в злобе он бывал алогичный, непоследовательный, несправедливый и довольно часто — положительное качество! — сам поправлял себя; в спокойном состоянии — железно твердый.
— Что вы скажете, лейтенант?
— А что мне говорить? — смело и чуть ли не дерзко — вот чудак! — начал Островик. — Шиянок все сказал. Я люблю ее!
— Немку? — почему-то очень удивился Тужников. — Вы успели полюбить немку? Меньше чем за месяц?
— А что? Она же не фашистка. У нее отец антифашист, в концлагере погиб. Нужно укреплять связь с народом.
— В постели? — хмыкнул Кузаев.
— Великий политик! — поддержал сарказм Колбенко.
— И что же вы думаете дальше делать? — спросил Тужников.
— Женюсь.
— На немке?! — даже подпрыгнул замполит. — А закон, запрещающий браки с иностранцами?
— А разве есть такой глупый закон? Словом «глупый» Островик погубил себя. Тужников вскочил:
— Ты перед нами дураком не прикидывайся! Видели? Закона он не знает! Все ты знаешь! Немецкий язык изучил. Зачем? Заранее планировал жениться на немке? Историю мирового искусства изучаешь, а закон, подписанный товарищем Сталиным, не помнишь! Что нам с ним возиться? За политическую слепоту и глухоту, за аморальное поведение… Посмотреть, можно ли ему доверять воспитание бойцов…
Я воздержался при голосовании, и Тужников, отпустив Островика, перенес огонь на меня:
— Предлагаю члену бюро Шиянку за беспринципность, субъективизм, за плохое воспитание бывшего комсомольца вынести выговор.
Защищали меня Кузаев и Колбенко. Парторг сказал с той суровостью, какой побаивался даже Тужников:
— Не будем разбрасывать выговоры, товарищ майор.
Командир отвел удар более дипломатично:
— Много у нас сегодня персональных дел. Колбенко вскудлачил ежик поседевших волос и долго смотрел в бумагу, изучая порядок дня всего из четырех пунктов, словно не находил нужное, а может, раздумывал, как перекомпоновать пункты, чтобы оттянуть рассмотрение самого болезненного.