Она провела костяшками пальцев свободной руки под глазами.
— Мне пришлось признать, что моя сестра мертва, и она умерла из-за меня.
— Нет, — возразил я, уловив вспышку смятения, промелькнувшую на ее лице, когда она встретилась со мной взглядом. — Я так сожалею о том, что с ней случилось, но ты не несешь за это ответственности.
Ракель вздрогнула.
— Как ты можешь так говорить? Ты вообще слушал, что я сказала?
— Все до последнего слова, Хемингуэй. Это не меняет того, что я вижу.
— Это моя вина, что меня не было рядом с ней, — настаивала она. — Если бы все случилось бы иначе, мне бы не пришлось узнавать о том, что она была почти на третьем месяце беременности, из отчета о вскрытии.
Меня поразила эта деталь, о которой не сообщалось. Каким-то образом она была опущена, вероятно, по соображениям конфиденциальности. Не поэтому ли Ракель чувствовала себя ответственной за то, что случилось с Холли Джейн?
Ракель выглядела такой маленькой на этом стуле, ее глаза были мрачными и отстраненными, когда встретились с моими. Стыд разбил вдребезги стеклянную оболочку ее закаленной внешности, которая изо всех сил старалась быть уязвимой и реальной. То, что она проецировала на мир, было далеко от того, кем и чем она была на самом деле внутри.
Мой голос был едва слышен за звоном убираемых тарелок с соседнего стола.
— Ты берешь на себя вину за то, чего не совершала, Ракель. Если ты не простишь себя, то будешь вечно нести вину за то, что с тобой произошло.
На ее лице промелькнуло краткое осознание, но оно исчезло еще до того, как успело полностью проявиться, как фитиль свечи, который не хотел загораться.
— Меня не было рядом, чтобы защитить ее от нее самой. Я не вмешалась, когда узнала, с кем она тусуется... — она сжала веки, не в силах закончить предложение. — Меня не было рядом, когда я узнала, какие последствия означало оставить ее на попечение моей матери. Я даже не знаю наверняка, чьего ребенка она ждала, — она стукнула себя кулаком в грудь, словно желая донести это до сознания, и выражение ее лица стало мрачным. — Это моя вина.
Ее страстная речь не потерпела бы споров с любым другим человеком, но я не был никаким другим человеком.
— Могу я спросить тебя кое о чем? — я увильнул, мой рот скривился.
Ее озадаченный взгляд пробежался по мне, губы сжались от напряжения, и я ринулся вперед.
— Ты думаешь, твоя мать винит себя?
У нее вырвался смешок, за которым последовало еще одно покачивание головой.
— Для этого моей матери потребовалось бы иметь совесть.
— Так почему же это твоя ответственность?
— Ты не понимаешь, — фыркнула она, отдергивая от меня руку.
Я держался, отказываясь отпускать ее. Безумное замешательство отразилось на ее лице, она сосредоточилась на том месте, где я держал ее маленькую ручку в своей.
Она не собиралась наказывать себя при мне за то, чего не делала, за то, что не могла контролировать.
Это был еще один урок, который ей предстояло усвоить.
— Я прекрасно понимаю. Ты берешь на себя ответственность за воспитание своей младшей сестры, когда ты сама была ребенком. Ты наказываешь себя за то, что с ней случилось, хотя ты не могла этого предотвратить, если только сейчас не хочешь признаться, что подрабатывала ясновидящей и взяла в ту ночь отгул.
— Тебе не нужно быть...
— Снисходительным? Самодовольным придурком? Мудаком? Да, нужно, потому что иначе ты не будешь слушать. Ты сидишь здесь, злишься и самокритикуешь то, что было полностью вне твоего контроля. То, чего ты никогда не смогла бы предотвратить
Она побледнела при этих словах, ее голова откинулась назад, ноздри раздулись, говоря мне, что я задел струну, которая отозвалась в ней.
— Да, конечно, хорошо — давай предположим, что ты была бы больше вовлечена в наблюдение за жизнью своей сестры, возможно, ты отложила бы колледж на год... Но ты знаешь, как это выглядело бы в долгосрочной перспективе, Хемингуэй? Вы, ребята, чертовски возненавидели бы друг друга, потому что вложили столько энергии в попытки спасти ее от нее самой.
Я увидел изменение в ее равновесии, почувствовал, что мои заявления заставили задуматься над тем, где всегда цвело чувство вины. Нестабильность, которая присутствовала ранее, ускользнула в пустоту ночи, рассеиваясь темными вихрями вокруг нее, пока не осталось ничего. В ее настроении появился румянец спокойствия, ее глаза вернулись к своему медовому цвету, по мере того как она переваривала то, что я сказал. Ее язычок высунулся, чтобы очертить нижнюю губу, когда она готовила свой следующий вопрос.
— Ты знаешь это по собственному опыту? — пробормотала она, глядя на меня покрасневшими глазами из-под длинных ресниц.
Я больше никогда не хотел видеть ее плачущей. Я знал, что эта просьба нереалистична, в лучшем случае это было заявление о намерениях, но что-то подсказывало мне, что большую часть своей жизни она провела в слезах, и в лучшем случае… Я никогда не хотел быть причиной того, что она пролила бы еще одну слезу.
— Я уже говорил тебе, — мой большой палец провел по тонким линиям на ее поднятой ладони. — У меня три сестры, — я искоса улыбнулся ей, вздернув подбородок. — Тебе лучше начать есть эту вафлю. Ронда выглядит так, словно она на порядок выше от нервного срыва.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Это не было частью плана. Я пришла сюда с намерением вести себя как можно более нормально, но потом я подслушала, как посетитель за столиком разговаривал с кем-то по телефону о своих планах на День Благодарения с набитым ртом, и я просто... я изо всех сил старалась держать себя в руках. Я чувствовала, как с каждой прошедшей минутой мое тело наполнялось сдержанной нерешительностью. Я надеялась, что, выпив кофе, вечер закончился бы раньше.
Однако Шон не отпускать все это.
Я упивалась своим желанием быть к нему как можно ближе физически, бедро к бедру, плоть к плоти. И все же одновременно меня охватил страх, который побуждал подчиниться его приказам и держаться от него как можно дальше, насколько позволяли наши почтовые индексы.
Я подумала, что мне сошло бы с рук, если я прижалась бы к банкетке, пока ему не надоели бы мои выходки и молчаливая рутина.
Он прочитал меня как книгу, и я удивила саму себя, захотев поговорить об этом. О Кеше. Об отце. О Холли Джейн. О ее беременности.
Я следила за выражением его лица, пока рассказывала ему свою историю за вафлей, к которой некоторое время не притрагивалась. Я затаила дыхание, ожидая момента, когда что-то, наконец, осознало бы в нем, что я не стоила таких усилий. Что продолжать это со мной было бы грандиозной ошибкой. Что риск был слишком велик и выгоды было недостаточно.
Но он просто держал меня за руку, как будто у него и в мыслях не было отпускать меня, и от этого мне стало немного легче разрушать свои стены. Один за другим мои внутренние каменщики убирали еще один слой, превращая его в крошащуюся кучу у моих ног, открывая ему все больше меня, так что я чувствовала себя достаточно уязвимой, чтобы захотеть сложить руки на груди и защитить свое обнаженное сердце.
Потому что рядом с Шоном все становилось проще, и если бы я позволила себе...