Слова застряли у меня в горле, и мне потребовались все мои силы, чтобы выдавить их.
— Но потом он заболел.
Лицо Ракель посерело, суровость исчезла с углов ее лица, когда она выпрямилась на своем месте, исправляя позу.
— Он никогда не был честен с нами о том, что происходит. Я предполагаю, он думал, что ему станет лучше, понимаешь?
Смех, который покинул меня, был пустым, то чувство пустоты, которое наполняло меня снова и снова в течение многих лет, захлестывало.
— Он умер, и мы не имели ни малейшего представления о нашем финансовом положении, пока не пошли покупать ему гроб, а на счете ничего не было.
— Шон.
— Пожалуйста, не говори, что тебе жаль, — взмолился я хриплым голосом. — Ты последняя, кто должен мне сочувствовать. Тебе пришлось пережить гораздо худшее.
— Это субъективно, — спокойно сказала она, разрывая края салфетки, которую вытащила из диспенсера. — Нельзя сравнивать яблоки с апельсинами.
— Твой отец и твоя беременная сестра-подросток умерли. Вся твоя жизнь была полна разочарований и душевной боли. Моя жизнь была прекрасной, пока мне не исполнилось двадцать. Когда у тебя вообще была прекрасная жизнь?
Я не стеснялся говорить ей это прямо до того момента, как слова слетели с моих губ. Затаив дыхание, я наблюдал, как они приземлились в месте, которое, как я мог сказать, ранило ее, судя по потрясенному выражению ее лица.
Блядь, блядь, блядь.
Раскаяние сжало мои внутренности, когда Ракель на краткий миг повернула голову, ее дыхание вырывалось через приоткрытые губы, мимолетное опускание век едва не вырвало мое сердце из груди. Затем ее глаза снова открылись, и она снова обратила свое внимание в мою сторону.
— Тебе позволено скорбеть и печалиться о том, чего ты был лишен, независимо от обстоятельств, Шон, — она прочистила горло, прикусив верхнюю губу только для того, чтобы освободить ее. — Это не соревнование.
— Я не это имел в виду.
— Я знаю, что это не так, — сказала она, грустно кивнув головой, — но я не хочу, чтобы ты чувствовал, что должен скрывать от меня эти вещи. Это правда, что до этого момента моя жизнь не была обычной, но, — она сделала паузу, — я бы хотела попробовать быть обычной с тобой, а это значит говорить обо всех неприятных моментах, которые заставляют нас чувствовать себя немного неловко.
Я ударился спиной о банкетку, мои глаза расширились, когда рука, подпиравшая ее подбородок, скользнула по столу, обходя гору недоеденной еды.
Правильно ли я ее расслышал? Мой взгляд переместился с ее глаз, искренность в которых ошеломляла, на кончики ее пальцев, которые касались моих. Десять минут назад она сбежала из этой закусочной, как будто я не стоил ни минуты ее времени.
Теперь она давала мне шанс, о котором я всегда ее просил.
Я проглотил комок в горле, проводя языком по губам в поисках влаги.
— Что это значит?
— Я не знаю. Я никогда раньше этого не делала, помнишь? — сказала она.
Что произошло между ней и Кэшем, что заставило ее опасаться встречаться годы спустя? Что он сделал, чтобы заставить ее почувствовать себя такой особенной тогда, что она была готова отдать ему так много себя? Она не показалась мне наивной, и все же каким-то образом она оказалась привязанной к нему, как будто он был раковым заболеванием, высасывающим из нее саму жизнь.
— Что делает среднестатистическая пара, когда они узнают друг друга получше?
— Значит, мы теперь пара?
Мне понравилось, как это прозвучало. Ее щеки стали цвета помидора, плечи поднялись к ушам, как будто она пыталась уйти в себя.
— Извини, это устаревший термин, не так ли?
Она была чертовски очаровательна прямо сейчас, когда заметно поерзала на своем стуле.
— Не-а, — сказал я, проводя большим пальцем по костяшкам ее пальцев, пока у меня внутри все переворачивалось. — Мне это нравится.
— Могу я спросить тебя еще кое о чем? — спросила она, опустив глаза на стол.
— Стреляй.
Худшее уже было позади; все остальное было хуже по сравнению с необходимостью заново пережить непреднамеренный обман моего отца. Она могла спрашивать меня о чем угодно.
— А ты... — она сделала паузу, явно не желая заканчивать предложение. — Ты когда-нибудь все же был поваром?
Думать об утрате этой мечты было адски больно. Должно быть, она уловила перемену в моем настроении, поскольку воспоминания каскадом нахлынули на меня. Я до сих пор помнил ощущение тяжести поварского ножа в своей руке, неистовую энергию, которая пробуждалась во мне, когда я был на кухне и творил. Я чувствовал волокна поварской куртки, прилипшие к моему телу, теплый пот, выступивший у меня на лбу, когда я работал в тандеме со своими одноклассниками, которые все боролись за ту же мечту, что и я.
Мечта, которой я никогда не увидел бы, осуществилась.
Моя челюсть закачалась из стороны в сторону.
— Нет.
Рот Ракель открылся, затем закрылся, как будто она собиралась что-то сказать, но потом передумала. Я был рад. Я не хотел этого слышать. Не сегодня. Мы были сыты по горло тяжелыми разговорами для одного дня. Сейчас мне хотелось чего-нибудь полегче. Я хотел, чтобы она была у меня на коленях, чтобы ее рот был на моем, а мои пальцы — в ее волосах. Я хотел, чтобы ее стоны звучали у меня в ушах, а мое имя было у нее на языке. Мне хотелось прижать ее к себе, почувствовать стук ее сердца, когда оно билось синхронно с моим.
Я мог бы потеряться в этой женщине. Я терял себя в этой женщине.
— Хочешь убраться отсюда?
— Пока нет.
Она ковырнула блинчик, отправляя кусочек в рот. Она опустила веки, удовлетворенно поджав губы, и издала стон, от которого мои яйца напряглись.
— Думаю, блинчики будут моими любимыми.
Я покачал головой, когда она поддразнила меня за то, что, как я предупреждал ее, что нарушал условия сделки.
Блинчики могли бы быть ее любимыми, потому что, к счастью для нас обоих, Ракель была моей.
Будь прокляты нарушители сделок.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Мне казалось, что мы побывали везде и в нигде одновременно. Выйдя из закусочной, мы забрались обратно в Wrangler и проехали несколько кругов вокруг Итона, проезжая по извилистым дорогам, которые вели в сонные кварталы, затем в небольшую промышленную часть города и обратно через исторический даунтаун-стрип.
— Какая твоя любимая песня? — спросил меня Шон, украдкой взглянув в мою сторону, пока вез нас к следующему пункту назначения.
Дорога перед нами была темной и извилистой, когда он следовал ее изгибам, луна освещала наш путь. Я растянулась на пассажирском сиденье, размышляя, пока мой разум прокручивал дискографию, которая жила в моей голове. Мы приступили к игре из двадцати одного вопроса, хотя к настоящему моменту уже далеко продвинулись на территорию из пятидесяти с лишним.
— Новые или старые?
— Не имеет значения.
— Ну, это сложно, — сказала я со смехом.
— Ладно, — он побарабанил пальцами по рулю. — Какую песню ты можешь слушать снова и снова, и тебя от нее не тошнит?
Я обдумывала этот вопрос еще минуту, прежде чем, наконец, остановилась на песне.
— ‘You are the Moon’ группы The Hush Sound.
— Никогда о таком не слышал. Что тебе в ней нравится?
Грустная улыбка тронула мои губы.
— Когда мы с Холли были детьми, в моменты беспокойства я обычно советовала ей поискать луну. На долю секунды мы терялись под ее чарами. Твои проблемы внезапно кажутся незначительными по сравнению с чем-то таким большим. Ее существование затмевает все остальное.