Наконец, она глубоко, судорожно вздохнула, и слова полились — тихие, надломленные, с долгими паузами между фразами:
— Они говорят про выбор. Что я могу остановить всё это. Боль. Страх. Этот... этот вес, который давит на меня каждую секунду. — Она сглотнула, и голос её дрогнул, едва не сорвавшись. — Если просто... отпущу. Если перестану бороться и позволю этому случиться. Они говорят, что тогда всё станет легче. Что я больше не буду чувствовать боли.
Она замолчала, и повисла тишина, тяжёлая и густая. Леонид ждал, не перебивая, чувствуя, что это ещё не всё, что самое страшное она пока не сказала.
— Иногда они называют меня по имени, — продолжила Эля еле слышно. — Таким голосом... будто знают меня всю жизнь. Будто они — часть меня, а я — часть их. — Она подняла на него глаза, и в них плескались слёзы, которые она упрямо не давала пролиться. — А иногда... я слышу брата. Его голос. Он зовёт меня. Говорит, что я должна прийти к нему. Что он ждёт. Что ему одиноко там, где он сейчас, и что мы можем быть вместе снова, если я просто...
Она не договорила. Не смогла.
Леонид почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Он знал про её брата. Знал всю историю — как они пытались спасти деревню от набега мародёров, как он прикрывал отступление, как его окружили, а она стояла в сотне шагов и не могла ничего сделать. Как она винила себя за то, что не успела, не помогла, не спасла. Эта рана так и не затянулась — каждый год в день его смерти она уходила одна в лес и возвращалась с красными, опухшими глазами, но никогда не говорила, что там делала.
И теперь тьма лезла именно туда, в самое больное, самое уязвимое место. Использовала его память как оружие против неё.
— Это не он, — сказал Леонид негромко, но твёрдо. Взял её руку в свою — та, что не держала кристалл. Пальцы у неё были ледяными, несмотря на тепло камня. — Понимаешь? Это не Данил. Твой брат никогда бы не стал звать тебя за собой. Он отдал жизнь, чтобы ты жила. Это тьма пытается тебя сломать. Она ищет, за что зацепиться, и использует то, что болит сильнее всего.
Он сжал её пальцы крепче, заставляя её почувствовать, что он здесь, что он реален, что это не иллюзия.
— Но ты... ты сильнее этого. Всегда была. И не сдашься сейчас.
Она подняла на него глаза. Зелёный свет снова мелькнул в зрачках, но на этот раз слабее, будто что-то внутри неё сопротивлялось чуть увереннее. Он видел, как в её взгляде борются два начала — она сама и то, что пыталось её поглотить.
— Откуда ты знаешь? — прошептала она, и в голосе её звучало отчаяние. — А вдруг они правы? Вдруг единственный способ всё прекратить — это... — Она не договорила, но он и так понял.
— Нет. — Он сказал это так резко, что она вздрогнула. Он сжал её руку сильнее, почти до боли, но ему нужно было, чтобы она его услышала, чтобы его слова пробились сквозь этот туман, который затягивал её разум. — Потому что я здесь. Потому что мы вместе в этом дерьме. Потому что я прошёл с тобой через всё — через войны, голод, предательство, смерть. И я не дам тебе сдаться сейчас.
Он помолчал, потом добавил тише, но не менее твёрдо:
— Если ты сдашься — я потеряю тебя. А это... этого я не переживу. Понимаешь? Я не могу без тебя. Не хочу.
В его словах не было красивых фраз, высокопарных метафор. Только простая, голая правда, которую он больше не мог держать в себе. И, может быть, именно поэтому Эля почувствовала, как что-то внутри неё сдвинулось с места. Голоса в голове стихли — не исчезли совсем, но стали тише, словно наткнулись на невидимую стену, которую выстроили его слова.
— Почему ты так в меня веришь? — спросила она, и в голосе её звучало что-то новое — не страх, не отчаяние, а что-то похожее на робкую, несмелую надежду. — Я вижу, как ты на меня смотришь. Ты боишься. Боишься, что я не справлюсь. Что я... что я превращусь во что-то чудовищное.
— Боюсь, — признал он честно. — Конечно, боюсь. Я вижу, как тьма тянется к тебе, и да, мне страшно. Но я боюсь не того, что ты станешь кем-то другим. Я боюсь потерять тебя. И поэтому я верю. Потому что без этой веры у меня ничего не останется.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями, потом продолжил:
— Ты та, кто подобрала раненого воробья на дороге и выходила его три недели, хотя все говорили, что толку не будет, что он всё равно сдохнет. Помнишь? Ты кормила его из пипетки, грела под рубахой, не спала ночами. А потом выпустила, когда он окреп. Ты та, кто рискнула жизнью ради меня тогда, когда могла просто свалить и спасти себя. Ты упрямая, сильная и чертовски смелая.