Он помолчал, глядя ей прямо в глаза, и добавил тише:
— И я тебя люблю. За всё это. За то, что ты никогда не сдаёшься, даже когда всё идёт к чертям. За то, что ты готова умереть за тех, кого любишь. За тебя такую, какая ты есть — со всеми твоими страхами, сомнениями и трещинами. Ты не идеальна. Но ты — моя.
Слёзы навернулись на её глаза, и на этот раз она их не сдержала. Они потекли по щекам, оставляя чистые дорожки на запылённом лице. Но это были не слёзы слабости — скорее, облегчения, освобождения. Она поняла, что он прав. Она не одна. И пока он рядом, пока его рука держит её, пока его голос пробивается сквозь тьму — она не будет одна.
— Спасибо, — выдохнула она едва слышно, и голос её дрожал. — Правда... не знаю, что бы я делала без тебя. Наверное, уже давно бы сдалась.
— Справилась бы, — ответил он с лёгкой, грустной усмешкой. — Ты всегда справляешься. Просто с кем-то рядом всегда легче. Меньше шансов свихнуться.
Это вызвало у неё слабую улыбку — первую за последние несколько часов. Они постояли так ещё немного — просто держась за руки, не говоря ничего, позволяя тишине обволакивать их. Ветер стих, и даже солнце, казалось, пробилось сквозь облака чуть ярче.
Потом Эля вытерла слёзы тыльной стороной ладони, глубоко вздохнула и распрямила плечи. Он увидел, как в её глазах появилось что-то новое — решимость. Не та бравада, которой она прикрывалась раньше, а настоящая, выстраданная решимость.
— Ладно, — сказала она, и голос её звучал уже крепче, увереннее. — Тогда пошли дальше. Нужно разобраться с этой тварью до башни. Пока она окончательно не добралась до меня. — Она посмотрела на кристалл в руке, и свет в нём, казалось, стал чуть ярче, будто отозвался на её решимость. — И, может быть, найдём способ выгнать её оттуда навсегда.
— Найдём, — согласился Леонид, и впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на надежду.
Они двинулись вперёд — шаги стали увереннее, спины — прямее. Эля больше не шла с опущенной головой, и хотя тьма внутри неё никуда не делась, хотя голоса всё ещё шептали на краю сознания, теперь они казались не такими всесильными. Впереди ждали новые испытания — Мёртвые земли не прощали слабости, а дорога к башне обещала быть долгой и опасной. Но теперь они были готовы встретить всё это вместе.
И, может быть, этого было достаточно. По крайней мере, на сегодня.
***
Путь через Мёртвые земли становился всё более изнурительным. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего, словно сама земля под их ногами наливалась свинцовой тяжестью, тянула вниз, не желала отпускать. Воздух здесь был ещё плотнее, почти осязаемым — он давил на грудь, застревал в горле, заставлял дышать чаще и поверхностнее. Каждый вдох казался борьбой с невидимой силой, которая пыталась вытолкнуть его обратно, не пустить дальше.
Деревья вокруг, если их вообще можно было так назвать, стояли мёртвыми скелетами — почерневшие стволы без единого листа, ветви были искривлены так, будто их выкручивала в агонии какая-то чудовищная рука. Кое-где на коре виднелись странные узоры, похожие на руны или шрамы. Под ногами хрустело что-то, что когда-то было травой, но теперь превратилось в серый прах. Даже тени здесь казались неправильными — слишком длинными, слишком густыми, и они двигались не совсем в такт движениям того, что их отбрасывало.
Эля шла чуть впереди, и Леонид видел, как напряжены её плечи, как она держит голову слегка наклонённой набок, словно прислушиваясь к чему-то. Её рука сжимала кристалл душ так крепко, что его свет проникал сквозь пальцы, отбрасывая на её лицо пляшущие тени — голубые, холодные, смешанные с проблесками того зловещего зелёного, который время от времени вспыхивал в её глазах.
Голоса внутри её головы снова стали громче. Намного громче. Теперь они не просто шептали где-то на краю сознания — они кричали, требовали внимания, угрожали, обещали. Один голос говорил, что впереди опасность, другой смеялся и называл её трусихой, третий звучал точь-в-точь как Данил и повторял, что она должна всё отпустить, что ей не нужно больше сражаться. Она знала, что это не её мысли. Это было то, что медленно, но верно пожирало её разум, крошило его на части, как старую штукатурку.
— Эля, — позвал Леонид, заметив, как она покачнулась. — Постой. Давай передохнём.
Она остановилась, но не обернулась. Стояла неподвижно, и только кристалл в её руке пульсировал всё ярче, всё тревожнее. Её плечи вздрагивали, будто она сдерживала дрожь — или что-то похуже.
— Они... — начала она, и голос её звучал странно, как будто одновременно принадлежал и ей, и кому-то ещё. — Они говорят, что нас ждёт что-то впереди. Что-то... большое. Злое. Они радуются этому.