— Ты знаешь, это похоже на ад.
— На ад?
— Да. Тишина. Дрожащий от жары воздух. И ни души.
— Но мне кажется ад описывают несколько иначе.
— Мне кажется, что наша культура извратила понимание ада. Ведь ни ада, ни рая нет. Есть совесть. Каждый из нас сам выбирает себе наказание. По поступкам. Просто для кого-то отсутствие людей-это ад, а для кого-то — райские кущи.
— Возможно ты права. Но нет, это не ад. Это похоже на последнее пристанище мастера.
Все было не так… Все было сложно. Кажущееся спокойствие не могло меня обмануть. Напряжение и нервозность. Нервозность и напряжение. Во вздохе, взмахе белесых ресниц, повороте головы, жестах, словах. Сейчас был переломный момент его жизни. Понимал ли он значимость этого момента? Думаю — нет. Его преследовал лишь страх того, что операция могла пройти не так. Он не знал, что могло случиться без операции. А я знала… Я видела всю картину. Целиком. И я уверена, что, знай он развитие событий, первый бы требовал операционного вмешательства. Но он не знал. И я не собиралась ему рассказывать. Во всяком случае не в этот прыжок.
— Пойдём, — я взяла его за руку, вырывая его из водоворота мыслей, — тебе нужно отдохнуть.
— А тебе? — он обнял меня за плечи.
— И мне. А отдыхаю я только тогда, когда нахожусь в твоих руках…
— Подозрительное совпадение, — он развернул меня к себе и заглянул к глаза, — Ты уверена, что хочешь все это пройти со мной? Операцию? Реабилитацию? Возможно я буду заново учиться говорить, есть, ходить… Если ты захочешь уехать — я пойму.
— Уверена, — ответила я не отводя глаз. Я для себя все решила. Решила, что буду прыгать только тогда, когда буду уверена в том, что он, что они, вне опасности. А дальше — будь что будет.
— Спасибо тебе! — еле слышно прошептал он. В голосе его дрожали слезы. Я понимала, что ещё немного и струна, позволявшая ему улыбаться, лопнет. Не стоило искушать судьбу.
— Тебе не за что меня благодарить. Это мой выбор. Только мой.
— Я все ещё не понимаю, что я такого хорошего сделал в прошлой жизни, что в этой встретил тебя…
— Хорошего ли… но полно об этом. Пойдём. Тебе правда нужно отдохнуть.
— А ты расскажешь мне сказку?
— Любимую?
— Да, про бабушку Дусю и внучку ее Марусю.
А вечером грянул гром. Грозовые тучи сгустились над землёй обетованной. Резко похолодало и стало темно. Гремел гром и молнии разрывали темноту неба паутиной электрических всполохов.
Мы сидели в кабинете Штульмана. И грянул гром…
— Ну что я могу сказать. Давайте начнём по степени тяжести. Вам, мадам, рекомендованы пешие прогулки, правильное питание и грязевые обертывания, — обратился Штульман к маме моего мужа.
— Доктор, давайте уже про моих мужчин, -но, посмотрев на меня, добавила, — наших мужчин.
— Хорошо. Вам, — он повернулся к отцу, — Рекомендована эндоваскулярная операция на сердце. Ничего сложного. Без шрамов, без вскрытия грудной клетки. Необходимо лишь заменить клапан. Это пара часов и неделя реабилитации. И вуаля — Вы, гарантированно, проживете до 100 лет. Никаких других патологий мы у Вас не обнаружили. Но также рекомендовали бы Вам соляные пещеры и грязевые ванны. Для поднятия иммунитета и нормализации давления. И побольше витаминов. В частности витамина д. Побольше отдыхать, гулять, дышать воздухом, есть фрукты… Теперь с Вами, — и мой мужчина стал белее известки, — Срочно. Завтра. Прямо завтра с утра готовим Вас к операции!
— Все настолько критично? — срывающимся голосом спросила мать и будто, разом, постарела на добрый десяток лет.
— Никто не знает, — Штульман пытался говорить бодро и непринуждённо, — Это головной мозг. Самый труднодоступный и не изученный орган. Я не могу сказать, что состояние критическое, но, рано или поздно, оно таким станет и тогда мы, увы, будем бессильны. Сколько времени смертельная болезнь будет находиться в состоянии анабиоза — мы не знаем. Может быть десятки лет, а может быть неделю. Поэтому я бы не стал тянуть. Не буду скрывать — процесс реабилитации будет сложным и долгим. Да и сама операция не из самых простых, но то, что мы увидели на снимках позволяет нам рассчитывать на самые лучшие результаты.
— Вы будете вскрывать мне череп?
— Нет, — Штульман попытался добродушно улыбнуться — получилось, честно говоря, не очень, — мы также проведём эндоваскулярную операцию. В этом случае пациент проводит двое суток в реанимации после операции, неделю в палате интенсивной терапии и пару недель в пансионате. Сама операция будет долгой.
— Сколько? — еле слышно спросил мой мужчина.
— Около пяти часов.
— Я согласен. При одном условии. Я хочу, чтобы моя жена была со мной все время.
— Это невозможно, — безапелляционно ответил молчавший до этого Катц, — Не забывайте — это операционная, операция на мозге, должна быть стерильность. Абсолютная. Да и любая операция-не самое приятное зрелище. Однако, могу Вам обещать и гарантировать — Ваша жена будет с Вами как только Вас переведут в реанимацию.
— Я бы тоже хотела, — тихо сказала его мать.
— Конечно! — Катц улыбнулся, — Мы же не советская больница с драконовскими и бесполезными правилами.
— Ну что, — Штульман посмотрел поверх очков, — Готовимся к операциям. Я настаиваю на том, чтобы обе операции провести завтра.
— Доктор, хотя бы не в одно время, — взмолилась мать моего мужа.
— Да, — заговорил отец, — Мне важно знать, что операция моего сына прошла успешно. А если нет… ну вдруг… тогда и моё спасение теряет смысл…
— Хорошо, — Штульман вздохнул, — У нас не Советский Союз. У нас, действительно, все для людей!
Ночь мой муж уже проводил в палате, обвешанный аппаратами, измеряющими давление и пульс. Я сидела рядом с ним и держала его за руку. Он попросил побыть с ним, пока он не заснёт. Наши врачи, любезно, поставили кушетку для меня прям в палату. Он давно спал, а я все никак не могла отпустить его руку. Я гладила его пальцы. Я понимала, что люблю его. Больше всего в этом мире. Его, этого человека. Его-полубога. И теперь внутри меня живет его часть. Его части. Пока живут. Я знала, что прыгать придётся скоро, но я также знала, что он-самое важное. А дальше — будь что будет, все равно.
— Вера, — я вздрогнула и обернулась, — Он заснул?
— Да, около часа назад.
— Тогда, быть может Вы составите мне компанию прогуляться по саду? — но, заметив мой встревоженный взгляд, добавила, — Это займёт не более 15 минут, — и почти… с мольбой? — Мне очень нужно с Вами поговорить.
— Хорошо! — ответила я. Это был сложный шаг для его матери — я понимала.
Мы вышли в сад. После грозы было свежо и прохладно. Однако, это была обманчивая прохлада — за ночь сухой ветер высушит землю, а утром солнце, вновь, начнёт нещадно жечь.
— Знаете, Вера, говорят, что-то, что начинается в дождь-обычно хорошо заканчивается.
— Да, я слышала об этом поверье.
— Вот видите, я цепляюсь за любую возможность, любую примету, молитву, знак, лишь бы унять нестерпимую дрожь и страх перед завтрашним днём.
— Все будет хорошо!
— А если не будет?
— Обязательно будет!
— Мне бы Ваш оптимизм. Знаете, когда умирали мои родители на разных этажах одной больницы, врачи меня тоже успокаивали, что все будет хорошо. Но я то не слепая — я видела, что это лишь обман, ложь во благо…
— Мне очень жаль… но сейчас совершенно другая ситуация.