— Откуда Вы знаете?
— Я не знаю, я верю. И моей веры, при необходимости, хватит на всех. На всех нас, на всю страну, весь Мир, все миры и вселенные.
— Неужели так сильно Ваше чувство?
— Я не могу измерить его силу или глубину. Я просто знаю, что никого и никогда я больше не смогу полюбить так, как люблю Вашего сына.
— Откуда такая уверенность? — ах, если бы она только знала.
— У меня нет ответа на этот вопрос.
— Хорошо, Бог с ним, но если что-то пойдёт не так — Вы же исчезните?
— Нет.
— Вы уверены? — она посмотрела на меня с прищуром.
— Абсолютно. Я не отойду от него до тех пор, пока врачи не скажут мне, что его жизни и здоровью ничего не угрожает.
— А потом? — попалась…
— И потом тоже.
— Хорошо. Очень надеюсь, что так и будет. А если, вдруг, не будет, но не по Вашей воле. Предательства от Вас мой сын просто не переживёт. Мы не переживем.
— Я не предам его…
— Надеюсь. И да, спасибо Вам, Вера. За всё. За эту поездку, за врачей. За то, как относитесь к моему сыну. Последние пару дней я наблюдаю за вашими отношениями. Создаётся ощущение, что вы — единое целое. Никогда я не видела сына таким спокойным, мудрым и сильным, как сейчас. И это Ваша заслуга!
— Нет, это его заслуга. Он на самом деле такой, сам. Просто ему об этом никто не рассказывал.
— Даже я, — грустно добавила она, — Вы это хотели сказать?
— Нет, я про его женщин. Тех, кто был с ним и тех, кто только хотел. Он потрясающий! Многогранный. Переливающийся. Он умножает то, что ему даёшь. И мне удивительно, что ни одна из его фавориток или любовниц не удосужилась рассказать ему о том, каким он может быть если захочет.
— Я тоже не знала, какой он, если честно. Но сейчас я смотрю на него и просто не узнаю своего сына. Он действительно нашел себя. В Вас.
— Можно и так сказать…
— Идите к нему. Вам нужно поспать. Завтра у Вас будет сложный день.
— У нас всех… доброй ночи и… спасибо! Спасибо за этот разговор. Для меня это правда очень много значит!
— Не за что! Доброй ночи.
Утро началось в 6 утра. Всю ночь я провела на неудобной кушетке, но мне, впрочем, было плевать на это. Я была рядом с ним. При всём том, что я не теряла лица и не просто верила в положительный исход операции, но и заражала этой верой окружающих, внутри я была натянута как струна. Можно подумать от моей собранности что-то зависело. Или, быть может, зависело? Он открыл глаза и посмотрел на меня:
— Ты была тут всю ночь?
— Конечно!
— Спасибо! — и он коснулся губами моей руки, — Для меня это важно.
— Я знаю…
— Ну что, — он тряхнул головой, — Час истины пробил. Ещё немного и у тебя не будет пути назад. Подумай ещё раз! Уж если ты разлюбишь, то теперь…
— Теперь, когда весь мир со мной в раздоре… нет, я не изменю своего решения. Я буду с тобой. И в горе и в радости…
— Тогда я спокоен. Мне будет ради чего просыпаться. И жить.
— Все будет хорошо! Обещаю!
— Верю! До встречи!
Меня сменили его мама и отец. Я решила оставить их наедине. А через 10 минут его повезли в операционную.
========== Глава 21. «Невыносимая легкость бытия». ==========
Я сидела в саду и курила одну за одной. Шёл четвёртый час операции. Мыслей не было. Я просто сидела, курила и ждала. Окна операционной были на втором этаже. Я смотрела на них не отрываясь. Что я надеялась увидеть сквозь глухие ставни — не знаю. Но шея уже затекла. А я все смотрела, смотрела и смотрела…
— Простите… — я вздрогнула и обернулась, — Позволите составить Вам компанию?
— Конечно, — и я жестом пригласила его отца сеть, — Я Вам всегда рада.
— Спасибо, очень приятно слышать, — и он опустился на скамью рядом со мной.
Мы молчали. Может быть минуту, а может быть вечность.
— Знаете, — начал он, глубоко вздохнув, — Мой сын — это самое ценное, что у меня есть. Я об этом редко говорю, но для меня он все ещё маленький мальчик с огромными голубыми глазами, который плачет и просит нас с мамой не уезжать на гастроли. Я до сих пор не могу простить себе то, что он рос без нас. А сейчас я пытаюсь наверстать упущенное. Знаю — поздно, но я ничего не могу с собой поделать. Я пытался его уберечь от всех бед и напастей. Я делал это деликатно, почти незаметно. Я очень переживал, что в противовес его бешеной популярности в профессии, его личная жизнь не складывается. Мы как-то говорили, и он признался, что он хочет найти свою половину. Тогда это показалось банальным и трудновыполнимый. Но сейчас, глядя на вас с ним, я понимаю, что он имел в виду. Я наблюдаю за Вами, Вера и мне удивительно, как Вы с ним похожи в некоторых моментах, реакциях.
— Возможно это обыкновенная подстройка?
— Быть может. Не важно как это назвать и что является первопричиной. Важно то, что Вам действительно нужен мой сын, а не его регалии или заработки. Иначе вас и нас тут не было… Моя жена уже Вас благодарила, я знаю. Но я хочу сказать спасибо ещё и от себя. И совершенно не важно, что будет дальше. Я знаю одно — мой сын был счастлив последние полтора месяца. Дай Бог, чтобы так было и всю его жизнь. Но я уже в том возрасте, когда начинаешь ценить то, что у тебя уже есть или было, а не то, что, возможно, будет…
— В его счастье нет моей заслуги. Я ничего особенного не делала. Просто любила. Как, впрочем, и много лет до нашего знакомства.
— Вовсе не просто. Уж не знаю, как так случилось, что Вы смогли рассмотреть его и принять таким, какой он есть. Он хороший, добрый, искренний. Но он вспыльчив, остр на язык. И немного, как это сказать, ветренен что ли… хотя эта черта, каким-то непостижимым образом, исчезла…
— Просто плод перестал быть запретным…
— Вот как… Но как бы то ни было я всегда знал, что мой сын, подсознательно, ищет женщину, похожую на мать. И, в тоже время ту, которую моя жена примет. Взаимоисключающие параметры… так мне казалось… а оказалось, что нет. Появились Вы… И вот мы все здесь. В руках профессионалов и с надеждой на долгую счастливую жизнь.
— Я очень хочу, чтобы все так и было. Он должен жить. Хотя бы потому, что он — пророк в одеянии актера. Он тот, кто творит мир. Тот, кто управляет умами. Тот, кто может вести за собой, — упс… кажется я сболтнула лишнего… но, Слава Богу, его отец принял это за аллегорию.
— Да, Вы правы. Иногда мне кажется, что он не принадлежит ни нам, ни себе, а принадлежит людям. Всем.
— Так и есть… к нему не зарастёт народная тропа.
— Но это, к счастью, пока не известно, — мне — известно.
— Да, Вы правы. К счастью, не известно…
— К счастью, к счастью. Все к счастью… Я молю Бога, чтобы все прошло хорошо. В тревогах о сыне я как-то и о себе забыл…
— Зато я помню и думаю, что Вам тоже стоит отдохнуть перед операцией…
— Да, да. Вы правы. Спасибо за чудесную беседу… и за все остальное.
— Это Вам спасибо…
И вот я снова одна. Курю одну за одной и, задрав голову, смотрю на окна операционной. Как он там?!
На исходе шестого часа во двор вышел осунувшийся и изнеможённый Штульман. Я бросилась к нему. Он, молча, достал из моей пачки сигарету, прикурил, затянулся, закрыл глаза и сказал:
— Мы сделали это!
Я завизжала. Потом запрыгала. Потом начала обнимать своего любимого алхимика.
— Сделали все. И операцию, и защиту поставили, и органы перебрали, и ауру почистили. Столько грязи на нем повисло скажу я тебе. Научила бы защиту ставить что ли. А то, право, час только ее родимую отмывали и полировали.
— Научу, обязательно научу. Где он сейчас?