— В реанимации. Спит. Минут через тридцать отойдёт от наркоза. Ему успокоительное вколят и опять спать. До завтрашнего утра точно!
— А когда к нему можно?
— Да хоть сейчас. Тебя же все равно не остановить.
— Это точно! — он слишком хорошо меня знал.
— А я пойду, прилягу. Годы, сама понимаешь. А то через три часа у нас следующая операция. Одно радует — там с аурой попроще. Чуть-чуть полирнуть и порядок.
Я кивнула. Мы вместе направились ко входу. Штульман направился куда-то в подвал, а я вихрем взлетела на второй этаж. Вот двери операционной. Сразу же за ним — реанимация. Мне выдали халат, шапочку, бахилы. Опрыскали меня какой-то сильнопахнущей жидкостью и наконец-то пустили к нему. Реанимация была тоже не в пример советской с оббитыми кафельными стенами и неизменным ощущением скорби.
Светлая, чистая реанимация давала надежду. Он был один в реанимации. Пока без сознания. Он был бледен. Под глаза легли темные круги. От рта, носа, висков, рук шли провода. Я опустилась на стул рядом, боясь к нему прикоснуться. Несмотря на не самую приятную обстановку, я была счастлива. От того, что он жив. Что операция прошла успешно. От того, что мы смогли переписать историю. И от того что ещё три недели мы будем вместе. Целых три недели! Всего три недели…
Он пошевелил пальцами. Какой-то аппарат запищал и в помещение тут же впорхнула медицинская сестра. Следом за ней зашли родители. Мы кивнули друг другу. Сестра внимательно изучала показания мониторов. В это время мой мужчина, не открывая глаза, начал декламировать:
«О, знал бы я, что так бывает,
Когда пускался на дебют,
Что строчки с кровью — убивают,
Нахлынут горлом и убьют!
От шуток с этой подоплекой
Я б отказался наотрез.
Начало было так далеко,
Так робок первый интерес.
Но старость — это Рим, который
Взамен турусов и колес
Не читки требует с актера,
А полной гибели всерьез.
Когда строку диктует чувство,
Оно на сцену шлет раба,
И тут кончается искусство,
И дышат почва и судьба.»
— Первый раз вижу, чтобы человек, отходя от наркоза, стихи читал… обычно кричат, дерутся, матерятся…
Он открыл глаза и обвёл мутным взглядом помещение. Улыбнулся и отключился. Подействовало лекарство.
— Можете отдохнуть в соседней комнате. Он проспит до утра.
— Я бы хотела остаться тут, — упрямо сказала я.
— А, — медсестра посмотрела на меня, — Штульман меня предупреждал. Оставайтесь. А Вы, — она обратилась к отцу моего мужчины, — Как Вы себя чувствуете? Вас пора готовить к операции.
— Да, да. Вы правы. Пойдёмте. Самое главное — он жив! — мама с отцом удалились.
Я держала его за руку. Он размеренно дышал. Приборы поблескивали. А на меня навалилась такая усталость. Вдруг. Просто свалилась на плечи и прижала своим весом к земле. Я попыталась устроиться поудобнее в кресле и закрыла глаза. Наверное я тут же провалилась в сон. Во всяком случае я очнулась только тогда, когда кто-то коснулся моего плеча. Я открыла глаза. Передо мной стоял улыбающийся Катц.
— Я пришёл сказать, что операция прошла успешно. Почистили, залатали. Гарантия до 100 лет точно.
— Ты гений! Вы гении! Спасибо!
— Не за что! Видимо он, — Катц кивнул в сторону моего мужчины, — действительно настолько важен, раз ВиктОр идёт на то, что кардинально меняет историю.
— Да! Он очень важен. Он Мессия.
— Неужели? Второе пришествие, а мы не в курсе?
— Иной Мессия. Он не будет обращать воду в вино и брать вину на себя. Он будет служить примером, эталоном, путеводной звездой для новых людей, для людей нового сорта.
— Вот как, — и Катц, с уважением, посмотрел на спящего мужчину, — кто бы мог подумать…
— Только тсссс, это тайна. Никто не знает. Даже он… пока не знает…
Спустя час я решилась оставить его и навестить родителей. Я, конечно, не была уверена в том, что мне будут рады. Но все же. Палата интенсивной терапии находилась рядом с реанимацией. Отца очень скоро перевели в палату. Стало быть все действительно прошло хорошо. Я постучала.
— Войдите, — отозвалась его мама.
— Я пришла уточнить, узнать, как Вы себя чувствуете…
— Проходите, Вера, — слабым голосом сказал его отец, — Я… мы Вам рады! Как наш сын?
— Спит. А как Вы?
— Ничего, ничего. Уже хорошо. Врачи сказали, что через пару дней буду лучше нового.
— Это прекрасно, — и уже его матери, — Может быть Вам отдохнуть?
— Я не устала, — ответила она, — Я только сейчас начинаю понимать, что могла потерять моих мальчиков… и ужас берет…
«Что на эту, такую внезапную смерть продавались билеты за месяц вперёд»…
Я тряхнула головой. Воспоминание из, уже несуществующего, прошлого, исчезло.
— Но уже же все хорошо! Да, долгая реабилитация, но жизням Ваших мужчин больше ничего не угрожает.
— Хотите я попрошу поставить здесь дополнительную кушетку?
— А Вы сможете? — ее глаза заблестели.
— Конечно!
— Спасибо! Спасибо Вам. За всё!
Я улыбнулась и направилась на поиски медбратьев.
Был вечер. Знойный вечер уходящей весны. Я качалась на качелях в саду. Всё выше, и выше, и выше. Операция прошла успешно. Теперь все будет хорошо. У него. А у меня — прыжок. До операции я гнала от себя эти мысли. Но теперь… теперь придётся признать, что расставание неизбежно… Придумать что-то? Или уйти по-английски? Как быть? И я обещала ему пьесу. Тут самую, которая там, в будущем была написана для него. Я вздохнула. Придётся ее переписывать от руки с экрана планшета. Но что не сделаешь для человека, которому искренне интересно прочесть то, что ты пишешь. Интересно через твои строки узнать твою вселенную. Не Стас, явно не Стас… и это было прекрасно…
========== Часть 2. Назад в будущее. Глава 1. «Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены». ==========
Комментарий к Часть 2. Назад в будущее. Глава 1. «Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены».
Несвоевременность - вечная драма, где есть он и она.
Игорь Тальков
Утром он пришёл в себя. Долго осматривал мутным взглядом палату реанимации. Потом, сфокусировав свой взор на мне, выдохнул и улыбнулся.
— С добрым утром! Как ты себя чувствуешь?
— Ничего… как будто по мне проехались катком… а так ничего…
— Ну, ощущение от катка скоро пройдёт. Ты помнишь кто ты? Что ты здесь делаешь?
— Да… У меня была операция…
— А кто я? Помнишь?
— Ты… конечно помню. Спасибо, что сдержала обещание и сейчас ты со мной…
— Тебе не за что меня благодарить!
— Есть за что… ты мне снилась кстати…
— Вот как?
— Да, ты была в длинном греческом платье с венком в волосах. И ты говорила странному человеку, одетому в шкуру тигра о том, что я новый мессия.
— Хм, — Штирлиц снова был слишком близок к провалу.
— Не бери в голову. Просто странный сон. Как родители? Как отец?
— Все хорошо. Все прошло хорошо. Он в сознании. Теперь у вас все хорошо будет.
— Ты хотела сказать — у нас.
— Да, конечно, у нас.
Он очень быстро приходил в себя. Реанимация-интенсивная терапия — палата. Всего неделя и он уже бодр, свеж, полон идей и планов. Утомляется пока быстро, поэтому все прогулки — не длительные и только со мной. Его отец, действительно, будто помолодел, а мама начала улыбаться. Часто и открыто. И вот уже у нас появилась семейная традиция — обедать вместе. В час дня, ежедневно, мы занимали столик на веранде и, принимая солнечные ванны, обсуждали все насущные вопросы, коих было мало. Не нужно было бежать, лететь, ползти. Жизнь была размеренной и спокойной. На исходе первой недели нам начали звонить из Москвы. Друзья, коллеги, журналисты. Операция стала для них самой обсуждаемой новостью и имела эффект разорвавшейся бомбы. Все советские газеты писали о том, что известный актёр был прооперирован в Израиле и теперь его жизни ничего не угрожает. Значит угрожало? В рядах поклонниц началась паника. Друзья рассказывали, как беснующиеся барышни штурмом брали служебный вход театра, чтобы только лишь узнать от кого-то из приближённых о том, что на самом деле произошло. Такое поведение было ярким примером доверия населения прессе и власти. Телефон в нашем номере не умолкал ни днём ни ночью. Пару раз даже звонили его фанатки. Откуда они взяли телефон — не признавались. Я же составляла список потенциальных врагов, которые этот самый телефон им дали…