Мой мужчина, видя исписанные листы на столе, сходил с ума от любопытства. Он и так, и эдак, пытался выяснить, что же это будет за пьеса. Я стоически хранила молчание. Он злился, обижался, умолял, но я оставалась непреклонной.
— Ну хотя бы расскажи, о чем она будет?
— О тебе!
— Ну вот, теперь мне ещё интереснее. — Ну расскажи!
— Всему своё время. Ещё немного осталось!
— Ты великая интриганка!
— Я знаю, — ответила я и поцеловала его в родинку на щеке. Бог мой, как я любила ее. Как я любила его всего. Особенно сейчас, когда он был так влюблён… в жизнь!
Ему был рекомендован покой, но, начиная со второй недели реабилитации, он читал. Много. Читал про себя, читал вслух, заставлял меня читать на два голоса. А я, на ночь, читала ему сказки о силе. Он удивлялся и обещал, по возвращении в Москву, рассказать всем о странном индейце, который курит грибы и советуется с ящерицами. А потом я дописала пьесу. Переписала. Что-то по памяти, что-то в его отсутсвие с экрана планшета. Получилось симпатично. Во всяком случае так казалось мне.
— Держи! — и я протянула ему несколько десятков листов исписанных размашистым почерком, — Это тебе.
— Это… она? Пьеса? Для меня? Монопьеса? — в его глазах отражалось подлинное удивление от того факта, что пьеса написана для него. И рефреном: «-Это мне? — Тебе! — А за что? — Просто так!»
— Да, да, да. Она. Пьеса. Для тебя! И я пойду.
— Останься, — он умоляюще посмотрел на меня, — Или лучше пойдём в сад? Я хочу, чтобы ты была рядом, когда я ее дочитаю. Мне всегда хотелось задать вопросы Чехову о Лопахине, Брехту о Мэкки, с Бомарше я бы вообще обсудил всех. Но это невозможно, поэтому я буду мучить тебя вопросами о твоей пьесе.
— Ох… только не заставляй меня читать ее вслух.
— Нет, что ты. Не сейчас. Сначала я прочту ее сам про себя. Потом прочту вслух сам. Потом прочту ее тебе. Потом родителям…
— Родителям? — я побелела.
— Конечно! Обычно, правда, я читаю друзьям, но здесь мы вчетвером. Или, ты думаешь, что лучше прочесть ее Штульману? — я живо представила себе поток колкостей, добродушных, но колкостей и быстро ответила:
— Нет, что ты! Лучше родителям!
— Вот, а уже после этого я прошу тебя прочесть ее с теми чувствами, которые ты испытывала, когда писала эту пьесу.
— А это не лишнее?
Ничуть. Это поможет прочувствовать ее такой, какой ее задумал автор. Задумал ты. Это очень важно для постановки.
— Ты ещё не читал, а уже собрался ставить. Ты не торопишься?
— Нисколько. Я просто верю в тебя!
Как же мне не хватало этой слепой веры в меня там, в будущем. Да, чего греха таить, в меня верили друзья, но те мужчины, которые, волею судеб, оказывались рядом со мной, предпочитали не верить в меня, а планомерно уничтожать меня. Я к этому привыкла и, даже, начала воспринимать как должное, но теперь, здесь, смотря в глаза любви всей моей жизни, я понимала как я страдала без поддержки от тех, кто, по логике вещей, должны были быть опорой. Мне было чУдно и чуднО сталкиваться с неистовым желанием заглянуть в глубины моего сознания. Или, быть может, до него рядом со мной просто были не те люди?
— А вот тут, в этом месте ты пишешь о конце советской власти? Слишком смело… боюсь это никогда не пропустят…
— Значит пьесе нужно отлежаться, — пропустят, ещё как, но лет через 20 только.
— Согласен. Эту пьесу должен играть актёр с богатым жизненным опытом. Я ещё не дорос. Поэтому да, пусть отлежится. Но я ее поставлю. Обязательно.
— В своём театре. Без декораций. Сразу после Борхеса.
— А тебе все смешно?
— Нет, что ты. Я в это свято верю. Так же, как и ты в мой талант драматурга.
Мы стояли на холме. Впереди, насколько хватало зрения, до горизонта, раскинулось мёртвое море. Мы уезжали. Домой. На Родину… мы молчали. Мы прощались. Он — с морем. Я — со своей сказкой. Катц, пару дней назад, напомнил мне о том, что мне стоит прыгать как можно скорее. Виктор прислал сообщение, что все готово для прыжка и что они ждут меня. А я стояла на холме на берегу мертвого моря и отчаянно не хотела отпускать свою сказку. Да, я понимала, что задание не закончено. Что это был первый этап. Что мы ещё встретимся. Там, в будущем. Однако что-то подсказывало мне, что будет это не так скоро, как хотелось бы…
— Ну что? В путь?
— Да, — флегматично отозвалась я, — В путь.
— Что с тобой происходит? — он насторожился.
— Я просто очень не хочу уезжать… здесь так хорошо, спокойно. Не нужно думать, что говоришь и кому говоришь. Свобода.
— Меня тоже это поразило. Давай так: через много лет, когда я стану стареньким, а ты, по-прежнему, будешь прекрасна, мы эмигрируем на нашу историческую родину. И встретим старость на берегу Мёртвого моря. Там же, где началась моя новая жизнь. Где я родился заново.
— Согласна! Хотя, думаю, есть много прекрасных мест для старости. Доминиканская республика, например.
— Это испанская колония?
— Да.
— Возможно. Однако старость не скоро, Слава Богу. Слава Богу мы ещё можем пожить «сегодня».
В том «сегодня», что быстро, как песок, ускользало сквозь пальцы.
Выписка, прощание с Штульманом и Катцем, Тель-Авив, аэропорт, самолёт. 4 часа и здравствуй Советский Союз. Это возвращение домой вновь напомнило мне о том, что у меня есть всего несколько дней. Несколько дней, чтобы наполниться им и воспоминаниями о нем до краев. Так, чтобы хватило на ближайший год. Было совершено понятно, что весть о том, что он станет отцом до него не долетит. Я смогу вернуться к заданию только после декрета. А это год. Только после этого я смогу подключать к заботе о ребёнке дубля. До года это совершенно невозможно и даже опасно…
Мы вошли в квартиру на Баррикадной. Нам сразу, с порога, в нос ударил запах пыли.
— Так, давай сегодня обойдёмся без половых отношений на полу. Хотя бы то того момента, пока мы этот самый пол не вымоем.
— Есть! — я вытянулась по струнке. Он оценивающе посмотрел на меня и добавил:
— Пойдём-ка в комнату. Кажется все дело в квартире — в ее стенах во мне просыпается дикий ненасытный зверь.
— А как же генеральная уборка?
— Позже… Сильно позже… Вечером… Или завтра., — сбивчиво отвечал он жадно впиваясь в мои плечи.
— Как скажешь, — простонала я в ответ. Он посмотрел на меня искрящимся взглядом, улыбнулся и увлёк за собой в комнату.