На антракт я осталась в зале. Я приросла к своему креслу. Я щипала себя, чтобы понять, что это все реально. Вдруг ко мне подошла пожилая женщина билетёр.
— Здравствуйте, — поздоровалась она и я начала судорожно вспоминать, что же я сделала не так, — Я Вас знаю. Точнее, думаю, я знала вашу маму.
— Вот как? — неожиданно.
— Да. Ведь ее звали Вера и она, пусть недолго, была его женой, — она кивнула на сцену.
— Эээээ… возможно.
— Да, он очень ее любил, но она уехала в командировку в Мексику и пропала. Скажите, она жива?
— Да, — честно ответила я.
— Это не мое дело конечно, но он так страдал. И, кажется, страдает до сих пор. Эта пьеса — это дань памяти ей. Возможно Вы не знаете, но автор — она, — естественно я знала.
— Любопытно…
— Опять же это не мое дело, но, если Вы хотите, я проведу Вас к нему.
— Прямо сейчас?
— Да.
— Может лучше после вечера? Чтобы не сорвать все мероприятия?
— Да, Вы правы. После я Вас проведу.
Ну вот снова Вселенная благоволит мне. Хотя, благоволит ли?
Второй акт — более драматичен, эмоционально заряжен и, как логичный финал, катарсис…
— Хотя, зачем я вам это все рассказываю? — он стоял в пятне контр света на авансцене. Удивительно, как ему удалось присвоить себе этот мистический сумбур, -Вас же нет. Вы, все вы — плод моего больного воображения. Моя совесть…
Вы все — мои судьи. Мои внутренние демоны. Я вас боюсь. Я вас люблю. Я вас ненавижу. Вы все — это я. Чести меня. Мои отражения в осколках зеркала моего мира. Вы меня пугаете моими душевными шрамами, вы меня мучаете моими злодеяниями. Я не могу оставаться в тишине — вы начинаете шептать мне. Ваши голоса сплетаются в клубок и превращаются в ядовитых змей и невиданных тварей. Вы пытаетесь меня убить, но не понимаете, что я уже отравлен. Отравлен памятью предков. Отравлен своей любовью. Не верьте тем, кто говорит, что любовь — это великий дар. Любовь — это величайшее проклятие, ибо только несчастная любовь заставляет нас творить и расти. А если любовь, вдруг, взаимная — ее очень быстро отбирают. И ты рвешь на себе волосы, лезешь на стены, воешь на луну. Да, это твой выбор, который ты сделал за много тысяч лет до своего рождения, но здесь и сейчас ты проклинаешь небеса за то, что они послали тебе эту муку — потерять смысл жизни, любимую женщину. Особенно, если ты любишь эту женщину всю жизнь. Все жизни… до и после…
Но сейчас это все закончится. Разомкнется круг, который через пару секунд вновь свернется в кольцо. На сей раз в последний раз.
Я чувствую, что уже скоро. Быть может несколько минут и мой последний выход. Моя последняя главная роль…
У меня есть последняя просьба. Пожалуйста. Можете проводить меня в этот путь аплодисментами? Очень уж хочется…
Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку,
Я ловлю в далёком отголоске
Что случится на моём веку́.
На меня наставлен сумрак ночи
Тысячью биноклей на оси́.
Если только можно, Авва, Отче,
Чашу эту мимо пронеси.
Я люблю Твой замысел упрямый
И играть согласен эту роль.
Но сейчас идёт другая драма,
И на этот раз меня уволь.
Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути.
Я один, всё тонет в фарисействе.
Жизнь прожить — не поле перейти.
Третий звонок.
— Ну что ж, пора. С богом.
И он ушёл в центральную кулису. Вспышка света и моя гордость, финал:
ГОЛОС 1: Мамаша, поздравляем, мальчик у вас!
ГОЛОС 2: Ух, как голосит! Певцом будет!
ГОЛОС 3: Или актером.
ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: Да хоть прокурором! Главное, чтобы был здоровым и счастливым.
Зал взорвался бурными аплодисментами. Казалось, что громче всех аплодировала я. Это было фантастически и гениально! Я знала, какой смысл я вкладывала в свою пьесу, но какой смысл вложил он… какой драматический и, даже, трагический смысл. Как он рассказывал об убийстве, как он страдал в этот момент!
И сразу, без паузы, зажегся свет, исчезла кулиса. На сцене стояло кресло и рояль. Зал взорвался просто оглушительными аплодисментами, когда на сцену вышел он. Кто-то уже дарил цветы, кто-то кричал «браво», но весь зал, в едином порыве, встал. Ему было неловко. Он, еле заметно нахмурился и уши запылали… как тогда… там… на Баррикадной… в другой жизни и другом столетии… а что если все наши прошлые жизни мы не помним именно из-за этой тоски по времени, которое уже не вернёшь?.. время уходит… но у нас был шанс обмануть время, раз уж судьбу мне удалось обмануть.
— Спасибо, спасибо, спасибо! Мне очень приятно, что вы так тепло приняли эту работу. На самом деле это не моя заслуга, а заслуга драматурга. Спасибо ей — здесь есть, что сыграть, — ну вот опять. Он хвалит всех, кроме себя! — И раз уж пьеса такая необычная, интимная можно сказать, Исповедь как никак, мне захотелось сделать третью часть — это разговор с вами, со зрителями. Что вы почувствовали, что поняли, над чем задумались. Мне это очень важно, как и важна сама пьеса. Она часть меня. Она моя. Но сейчас не об этом. Мои прекрасные помощницы, актрисы нашего театра, подойдут к каждому из тех, кто захочет задать вопрос, с микрофоном. Можете задавать вопросы без микрофона. Как вам больше нравится. Ну что? Начнём наш театральный эксперимент? Слово вам, господа критики. Кто начнёт?
Молодая девушка робко подняла руку.
— Скажите, а это правда, что пьесу написала Ваша вторая жена специально для Вас?
— Правда, — голос его дрогнул.
— А это правда, что она пропала без вести?
— Правда. Но знаете, я верю, что мы с ней обязательно встретимся. Хотелось бы в этой жизни, конечно, но там уж как получится.
Потом заговорил тучный мужчина, оказавшийся депутатом.
— Вы, наверное, модернизировали сценарий…
— Пьесу, — мягко поправил он.
— Ну да, пьесу. Просто если она написана в конце семидесятых — как там может быть про крах СССР и шальные девяностые?
— Я ни слова не изменил в ней. Только имя.
— Но как?
— Я сам задавался этим вопросом. Пьеса пролежала в ящике моего стола без малого 40 лет прежде чем я дорос до того героя, от лица которого говорю. И мне приятно думать, что эта постановка подарок для той, которая была со мной так мало, но оставила такой неизгладимый след в моей душе…
Были ещё какие-то вопросы, но я их уже не слышала. Я готовилась заклать свой. И вот ко мне идет девочка с микрофоном. Ей не сложно-я сижу близко к проходу.
Я встаю.
Он пока не видит меня. Свет бьет в глаза.
— Скажите, в Вы верите в чудеса?
— Да, Вы знаете… — и замолкает на полуслове. Всматривается в зал и бледнеет. Потом берет себя в руки. Глубоко дышит… по залу ползёт шёпот «Ему плохо», «Врача», — Не нужно Врача. Все в порядке. Однако, могу ли я попросить ту, что задала этот вопрос, подняться ко мне на сцену?
И теперь уже весь зал прикован ко мне. Почему я? Я же одернула юбку и, с букетом наперевес, направилась к левой лестнице, ведущей на сцену. Я шла как на эшафот. Сотня зевак наблюдали за мной. А я шла, четко чеканя шаг ватными ногами. И вот лестница позади. До него остаётся 15 шагов. 14-13-12-11-10-9-8-7-6-5-4-3-2-1-… он… любимый… родной… единственный… он смотрит на меня изумленными глазами. Видимо тоже принял за дочь той, кого любил много лет назад. Принял меня за мою дочь… Вечер перестаёт быть томным… он молча изучал меня чуть больше минуты, а потом сказал: