— Этого не может быть… и голос… и внешность… и походка… это невозможно… — и вдруг догадка заставила его задрожать, — Вы её дочь? Наша дочь?
— Позвольте я все объясню Вам после окончания Вашего вечера. Елизавета Семёновна уже взялась проводить меня к Вам.
— Да, да, — он смутился, потом взял меня за руку и обратился к залу, — Друзья. Это совершенно не запланированное событие, хотя, признаюсь, его бы стоило включить в рисунок пьесы. Перед Вами дочь той, кто написал эту пьесу. Дочь той, кого я любил, люблю и буду любить всегда. Вот такая вот исповедь получилась… а сейчас прошу Вас прекрасная леди, сеньора, фрау, мисс вернуться в зал и действовать строго в согласии с договоренностями с Елизаветой Семеновной, — и он загадочно подмигнул и мне, и женщине-билетёрше.
Он проводил меня взглядом, запомнив моё место. Теперь, в паузах, я постоянно ловила его взгляд на себе. Было ещё несколько вопросов по пьесе. Несколько о личной жизни. А потом кто-то просил его спеть.
— Вы знаете, я не певец, — зал зааплодировал, давая понять, что оценили его шутку, — Но много лет назад одна девушка прочла мне стихотворение, которое запало в душу. Я долго не мог вспомнить автора. И буквально несколько лет назад, на одном из телеканалов я услышал эту песню. Исполнял её известный певец, бывший солист одной популярной группы. Я позвонил ему с просьбой исполнять эту песню на творческих вечерах. Он же подарил ее мне. Поэтому, маэстро, музыку.
Да, не приходилось мне слышать нежнолюбимую под аккомпанемент рояля… и опять он проживал все то, что пел. Потом было ещё пару песен из его репертуара и…
— Мой близкий друг, Борис Гребенщиков, однажды, выслушав историю моей любви, написал песню. Я её хочу сегодня исполнить для вас.
«Я связан с ней цепью — цепью неизвестной длины:
Мы спим в одной постели, по разные стороны стены.
И все замечательно ясно, но что в том небесам?
И каждый умрет той смертью, которую найдет себе сам.
У нее свои демоны и свои соловьи за спиной,
И каждый из них был причиной, по которой она не со мной.
Но под медленным взглядом икон, в сердце, сыром от дождя,
Мне сказали, что я не виновен, а значит, что я не судья.
Так сделай мне ангела, и я покажу тебе твердь,
Покажи мне счастливых людей, и я покажу тебе смерть.
Поведай мне чудо побега из этой тюрьмы,
И я скажу, что того, что есть у нас, хватило бы для
больших, чем мы.
Я связан с ней цепью — цепью неизвестной длины,
Я связан с ней церковью — церковью любви и войны.
А небо становится ближе — так близко, что больно глазам,
И каждый умрет той смертью, которую придумает сам.»
Вот как… и с БГ он дружит. Феноменальный человек…
А потом были бурные овации, цветы, поклоны. Он улыбался, светился, как тогда, много лет назад, когда я была рядом, когда мы были вместе…
Елизавета Семёновна уже ждала меня… длинные коридоры, лестницы и вот его гримерка. Казалось, ничего не изменилось. Будто вот здесь и сейчас откроется дверь в прошлое.
— Войдите.
И я вошла. Вот он сидит перед гримировальным столиком. Мой. Родной. Любимый. Почти седой. Усталый. Синяки под глазами… Мне захотелось выть. Выть от того, как скоротечно время. От того, как мало нам отпущено здесь и сейчас. Но, вспомнив о том, что мой шеф умел договариваться со всеми, в том числе и со временем, я взяла себя в руки и улыбнулась.
— Привет, — он поднял на меня чуть выцветшие глаза.
— Здравствуйте. Проходите. Садитесь. Мне так много хочется Вам сказать, спросить.
— Я полностью в Вашем распоряжении!
— Вы… ты… ее дочь? Моя? — потом встрепенулся, — нет, не может быть, она бы мне сказала… но ты… Вы так похожи…
Я подошла и положила ему руки на плечи. Он, едва заметно, вздрогнул.
— Я — это я, — прошептала я ему на ухо.
— Не может быть…
— Может.
— Я не верю. Это сон! Столько лет прошло. Ты пропала без вести. А сейчас… ты здесь… и как будто не было этих лет… я вот старик, а ты совсем не изменилась. Это невозможно…
— Возможно.
— Но как?
— Это очень долгая и странная история…
— Расскажи мне! — и потом уж совсем грустно, — Разговоры это теперь все, что я могу себе позволить в обществе женщины. Пусть даже в обществе самой любимой… но я все равно не верю…
— Знаешь, у меня есть предложение. Давай снимем номер в гостинице и я тебе все расскажу…
— Я сейчас согласен на все, лишь бы продлить это мгновение, но ты уверена, что захочешь засыпать и, что важнее, просыпаться со стариком?
— Я хочу засыпать и просыпаться с тобой…
— Тогда едем! Но зачем гостиница? Быть может… на Баррикадную? Правда я уже несколько месяцев не был там… но, по невообразимому стечению обстоятельств, я сегодня как раз хотел ехать туда.
— Из-за ссоры с женой?
— Откуда… как ты узнала?
— Я медиум, — серьезно ответила я, но потом захохотала, — По невообразимому стечению обстоятельств я была свидетелем вашей ссоры в Чайковском.
— Ну вот опять… — и он тяжело вздохнул.
— Что случилось?
— Ты появилась и меня начинают преследовать случайности. Как эта например.
— Между случайностью и судьбою очень тонкая грань…
— Это, кажется из фильма Мумия? — а я и забыла, что теперь мое прошлое в будущем было нашим общим настоящим.
— Верно.
— Ну так что? Едем на Баррикадную? И как-будто не было этих лет?
— Едем!
Мы вышли из гримерки. Он взял меня за руку и это было самое прекрасное и интимное прикосновение из всех тех, которые были у нас в двадцатом веке. Коридоры были пусты. Наши шаги гулко отзывались в пространстве и, наверное, во времени. Вдруг моего спутника кто-то окликнул. Мы обернулись.
— Марат? — удивленно воскликнула я.
— Марат Андреевич, — поправил мой спутник, — знакомьтесь! Это директор нашего театра.
— Очень приятно, — Марат пожал мою руку, — Но мы же знакомы, — и уже мне, — Да, Вы меня помните Маратом. Странно, что помните.
— Странности это самое логичное, что есть в нашем мире, — люблю я вот такой фразой закончить неловкий разговор. Марат был последним человеком, кому бы я хотела объяснять, почему события полувековой давности для меня мое «вчера».
— Возможно. Я хотел сказать, что вечер прошёл великолепно. Впрочем, как и всегда. И Володя ждёт внизу.
— Володя? — я посмотрела на свою любовь.
— Мой водитель, — смутился он.
— Ах, да.
— Тебя это смущает? Я просто сам уже редко сажусь за руль. Но, если ты хочешь…
— Нет, нет. Что ты. Просто это необычно…
Мы сидели на заднем сиденье его джипа. И сразу видение из прошлого: волга с шашечками, моя голова на его плече… из-за недостатка места ли или из-за бушующей страсти, мы жались друг к другу… мы были молоды и влюблены. А сейчас он боялся касаться меня, а если и случалось прикосновение он смущался и убирал руку. Злился? Разлюбил? Думал, что мне неприятно?
— Я же не хрустальная ваза!
— Что?
— Ну ты касаешься меня так, будто ещё секунда и я рассыплюсь на сотни осколков!
— А вдруг так и будет? Я же уже потерял тебя один раз. И я до сих пор не верю, что это не сон. А может быть я умер и это рай?