Только сейчас она увидела, что перед ней сидит парень с опущенной головой. В её доме. В доме бабушки Ясны. Голый по пояс. Не сильно в форме, но и не рохля, каким слегка считала его Смиляна, руки с виду сильные, с изгибистыми формами, плечи твердые, широкие, а вместо живота слегка заметный пресс.
Смиляна смутилась и раскраснелась. Она хотела его ударить, сама не зная за что. Даже замахнулась, пусть и слабо, с прикрытыми глазами, но в тумане своего зрения, увидев его, разочарованно опустила руку. Злость накатывала на неё, а потом отступала, словно разламываясь и порождая нечто тёплое. Такое же тёплое, как солнечный день. Тёплое, как пирожки бабушки Ясны, как пение Гласьки. Тёплое до трепета в сердце. Тёплое. Просто тёплое. Как любовь.
Забилось у Смиляны сердце с волнением. Она торопливо, с испугом начала ходить по дому, от комнаты до комнаты, сжимая своё красное платье в области груди, где стучало чаще, чем капли дождя по крыше.
«А что, если сейчас бабушка Ясна возвратится! Чувствую я: недолгий дождь, чуть скоро, и вернется!» — тревожилась девочка, растирая и собирая платье в клочок. — «И что мне сказать? Гуляли, и я его к себе привела? Какая же я дочь после этого, раз первого встречного к себе привела. Через порог провела. Усадила расчихавшегося, раздела по пояс, и вот он спит. У нас. Голый спит! Да и я не в себе. Что же делать? Что же сказать мне теперь? Добегались? Допрыгались по полю? Походили по окраине леса? Доигрались?!»— она мигом замолкла. — «Доигрались! Конечно! Под непогоду попали! Вот здесь и укрылись! Но... одеть бы его теперь... »
Одежды мужской в лачуге не было, да и откуда там ей взяться. Девичью одежду, ни свою, ни бабушки Ясны, Смиляна отдавать не желала, а просто укрытым покрывальцем она не хотела оставлять Хотимира.
Смиляна давно не вязала. Прекратила, потому что не получалось. Все эти узелки, завязать сверху, провернуть снизу, через ткань, не задевая нежные пальцы, — задача непосильная для девочки. Единственное, что у неё получалось, пусть и через раз, — разорвать нитку, а как пальцы уколоть, то так самая первая. Но сейчас стало необходимо вспомнить растраченное знание, которому пыталась обучить бабушка Ясна.
Пока дождь пытался прорвать деревянную крышу, с усердием постукивая по нему, Смиляна нашла ненужную широкую ткань, пару иголочек, два клубка нитей Хотимира и стала шить-перешивать.
Время от времени девочка закидывала в печь дрова, чтобы огонь не потухал и поддерживал тепло для промокшего парня. Дождь вскоре оставил попытки пробраться в дом, поскольку у него получалось лишь несколькими капельками затечь сверху внутрь, теперь же он тихо стелился по стенам снаружи, лишь иногда постукивая по окошкам. Но серые тучи всё также нависали армадой над деревней.
«Куда иголка — туда и нитка!» — любимое выражение бабушки Ясны. Процесс шитья заставлял Смиляну задуматься о его значении. Снова и снова пуская иглу с ниткой в ушке, она видела, как изворотливо и тонко нить повторяла движение иголки, словно крутясь в заранее выученном танце. Глядя на старания нитки повторять те же изгибы, круги, падения и взлеты иглы, Смиляна стала напевать им мелодию, которая, как казалось девочке, помогала не сбиться. И в этом танце девочка видела себя, где ведущей иглой была она сама, а ниткой — Хотимир. Их движение не сбивалось, шаг за шагом вырисовывался косой шов, бегущий и прерывающийся, но надолго не останавливающийся.
Под собственную мелодию Смиляна очень скоро закончила танец, не поразив иглой ни один палец. Встав со стола, она с собственноручно пошитой рубахой подошла к Хотимиру, присела к нему и прошептала:
—Хотимир...
Сквозь закрытые зубы Хотимир что-то промычал, явно отказываясь просыпаться.
—Проснись... — прикоснулась к нему Смиляна.
Хотелось Смиляне замахнуться и либо по лбу, либо по макушке, либо в затылок треснуть. Но рука не слушалась. Она сжимала у живота белую кривую рубаху и, остолбенев, глядела на него.
Милый, — прошептала девочка, сев по правую руку к нему и глядя на его лицо. — Проснись...