Приобнимая рубаху, она свободной рукой приглаживала его лицо, нежно проходя от его лба, на котором не было заметно никаких дыр, до его покусанных, слегка белых губ. Его лицо было одновременно и мягким, и твердым, особенно щеки. Брови аккуратно нависали над глазами и казались темнее, чем его волосы. Его уши, едва слышащие Смиляну, были слегка закрыты его несколько мокрыми, волнистыми волосами в цвет только пробужденного солнца.
Каждая его часть, каждое прикосновение к Хотимиру, каждый его вздох отдавался в сердце Смиляны теплым трепетом. Он так близко. Ближе, чем в тот день. Ближе, чем когда-либо еще. Но он такой же спящий непробудно.
Смиляну стало клонить в сон под треск дров, ломающихся в жарко-огненном каменном рту. Она с косой рубахой прилегла виском к плечу Хотимира и закрыла глаза, начиная погружаться в сон.
Плечо Хотимира, ощутив прикосновение волос, дернулось, и он, пытаясь раскрыть сомкнутые веки, пробурчал:
— М...?
— Спишь? — прошептала Смиляна, чуть отлипнув от плеча.
— Нет... А что такое?
— Оденься! — рубаха ударилась об его грудь.
Он, невнятно что-то промычав, исполнил то, что сказала сделать Смиляна.
— Ну в кои-то веки! — гордо закатила глаза Смиляна.
Парень, никак на это не отреагировав, снова задремал. Смиляна, опустив голову, раскраснелась и расплылась в радостной улыбке. Надел. Надел сшитую её руками рубаху.
Убрав волосы с лица, девочка, смотря на попытки огня вырваться из печи, прильнула к плечу Хотимира, и вместе с ним уснула с легкой улыбкой и сладостно стучащим сердцем.
Дождь вовсе перестал скатываться по стенам, стекать по склону крыш и намывать почву, не оставляя ни единого сухого листка. Облака подвинулись, открыв за собой светило. Крыша, словно обрадовавшись этому, пропустила через себя лучи, затрубив о том, что кончился дождь.
«Совсем скоро должна вернуться бабушка Ясна» — крутилось в потёмках в сонливой голове Смиляны. — «Как стихнет непогода... ». Мешало осознать, что это «скоро» настало, одно: Смиляна вернулась в поле, где спереди дугой разрастался лес, а сзади — деревня.
[1] Обдувало — врун, обманщик.
[2] Неслух — непослушный человек (чаще ребёнок).
[3] Насупоня — обидчивый, сердитый, надутый и капризный ребёнок.
КАК ВОЛК ЛЫКО РВАЛ, НО ЕСТЬ ЕГО НЕ СТАЛ
Верхушки деревьев, тянувшиеся к голубому небу, слабо изгибались под порывами теплого, летнего ветра, касаясь и заботливо щекоча стоявшие рядом зеленые ветви. Словно играясь, стволы болтались в разные стороны, шуршали и похрустывали своими тонкими стеблями. Солнечный свет пытался проникнуть на полянку через резвящиеся лепестки, оставляя на невысокой траве свои печати, словно рыба выглядывала через связанную сеть, жадно борясь за каждый сухой вздох.
Грубые солнечные пятна вскоре медленно растворились в густоте тенистой поляны, оставив Смиляну совершенно одну.
Мертвый холод пронесся из лесу, покрывая каждый лепесток и каждый цветочек. Смиляна пригнулась в спине, согнула колени, встав боком к лесу, но мороз притронулся к ней. Заколола кожа на ней, прижгло стужей и руки, и ноги, и лицо. Смиляна сжала от острой и резкой боли зубы, обняла себя за плечи и начала греться быстрыми движениями рук, но холод всё мчал и летел из-за деревьев.
Открыла Смиляна через силу глаза и увидела, как дрожащий порыв прикрыл только что зеленое поле в белое, ледяное покрывало. А верхушки деревьев оставались бурно цветущими, словно холод не мог до них достать, но те стояли неподвижно, лишь слабо касаясь друг к другу ветвями. Посмотрев на ствол, девочка поняла, что деревья не обернулись в белый цвет даже ни на корку, ни на лепесточек.
И вдруг прекратилось. Холод внезапно ушел, оставив Смиляну в белом платье. Она смело открыла глаза. Всё стоит. Но стоит в белом как не живое всё: поле, деревня и она сама. А лес, твёрдо вросший корнями под землю, стоял перед ней согретым.
Девочка стряхнула с себя трескающийся лёд, бросая каждую крупицу на землю. Изо рта вылетал пар, сворачиваясь в клубок, а руки, покрасневшие от холода, покалывали и болели.
Девочка выдохнула, когда увидела, как деревья перед ней снова задвигались из одной стороны в другую, покачиваясь от тёплого ветра. Дуновение, едва касаясь Смиляны, растворялось и утихало.