Словно сразу утихла метель. Ветер, опустившись на землю, прекратил нести снег. Быстро вернулся прежний вид чащи, но теперь сильнее стало светить солнце, отражаясь на снежном покрывале.
Серобок выкопался из сугроба, стряхнул резко с шерсти прилипший влажный снег, сгорбился от холода и завыл с такой силой, какой только мог. А потом снова завыл. И снова. И снова. Но ответного воя он не услышал. Тогда Серобок рявкнул, повернулся и стал раскапывать Волчицу. Бессильно лежавшая белая волчица трудно дышала, её брюхо едва приподнималось, но гораздо облегченно, останавливаясь на миг, опускалось.
Единственным способом поднять силы, как считала Смиляна, было поесть. Тогда, словно прочитавший мысли Серобок осмотрелся, полизал снег, зарывшись носом в сугроб, и, пометив ближайшие деревья, с горбом побежал вперед.
Только моргнула Смиляна, как солнечный свет ослепил её. Протерев глаза, она увидела, что только что белый лес окрасился в темный. Редко бросались в глаза нерастаявшие сугробы, в суматохе перелетали с одной ветки в почках на другие маленькие птицы, стекала с верхушек деревьев медленно тающая кухта[3], и на земле кучками повсеместно лежала прилипшая коричневая листва. С трудом просыпался лес от зимы.
На том месте, где остановились Серобок с Волчицей, никого не было, кроме самой Смиляны. Где-то дальше слышался волчий вой, тихий, но волнительный.
Девочка подошла к источнику звука и увидела, как под деревом сидела Волчица, свернувшись в клубок, рыская носом под собственным хвостом. Рядом с ней бегал впопыхах Серобок, то нырял к ней, то резко вставал и бегал по кругу, то резко, чуть ли не падая каждый раз, возвращался и смотрел ей под хвост, всё поскуливая и поскуливая.
Волчица значительно поднабрала. От её торчащих ребер не осталось и следа. Большое брюхо пульсировало от вздохов и выдохов. Но на её морде не прослеживалось и ни единого волнения. Что не скажешь о Серобоке.
Он скулил и выл, словно всё расспрашивая, что ему нужно сделать. Волчица на его звуки не отвечала, она была сосредоточена на своих родах. Тогда он снова нырнул к ней под хвост, чуть задев её, отчего та и рявкнула. Он виновато, но с пониманием опустил морду к земле, сел рядом, затем улегся, прижавшихся к ней и стал тяжело дышать в такт её приподнимающемуся животу.
Волчица стала лизаться под хвостом, а после выпрыгнул один волчонок. Темно-серый, весь мокрый, с закрытыми глазами и недовольно открытой пастью. От него исходил едва заметный пар. Волчица прошлась по нему языком, а потом снова переключилась на хвост. Вскоре выбрался второй: просто серенький волчок. От того, что он был влажным, казалось, что тоже был темно-серым, но это лишь на первый взгляд. Облизав его, Волчица снова потянулась к хвосту. Вылез третий: белый, как сугроб. И от всех троих недовольных слепых волчат исходил почти невидимый пар. Волчица облегченно вздохнула. Только трое волчат.
Серобок и не заметил, как они родились. Он от усталости быстро задремал, свернувшись рядом с Волчицей, а после, учуяв странный запах, проснулся. Резко встав, он увидел, что лежат на земле трое щенят, маленьких и невинных, слепых и безобразных. На морде Серобока читалось и удивление, и гордость, и восхищение, и страх, что теперь надо бороться в три раза усерднее. Подойдя к ним, он стал каждого по очереди лизать, а Волчица смотрела на него и лишь тихо вздыхала, что наконец-то родила.
И снова солнечный свет бросился Смиляне в глаза. И вот: зеленый лес деревьев с густыми ветвями, бурно цветущие кустарники с разными ягодами, кое-где различные грибы, где-то наверху, над зеленым куполом, пели птицы, а с одного дерева на другое перепрыгивали шустрые грызуны.
Но не увидела Смиляна волчью семью. Шла она дальше, проходя через сплошные заросли. Одна зелень: трава, кусты, деревья, а куда нога ступает и сказать, и увидеть трудно.
Высоко переступая ноги, Смиляна вышла в почти чистую, небольшую полянку. Стояло ощущение, что где-то рядом семья Серобока, но пока Смиляна их не видела, даже звука волчьего она не слышала.
Эту полянку окружали деревья, а ближе к центру вырастали уже редкие, тонкие стволы и кустарники. И всюду летали назойливые мошки, зависая в некоторых местах. Взглянув на землю, над чем они останавливались, Смиляна усмотрела, что в центре этой поляны разлеглись едва заметные туши. Волчьи туши. Десять волчьих туш. И лежали они, как поняла Смиляна, давно: их тела прильнули к земле, потеряв всю пышность их меха. Глаз у волков не осталось, а тела их полностью слились с землей и травой. На некоторых из шкур уже прорастала трава, а под кое-какими тушами рылись трупные насекомые.