Она закрыла глаза и вдохнула полной грудью. Лишь свежесть щекотала её щеки и нос.
Нарушило её покой тихое завывание, исходящее из лесу. Собачий вой. Нет. Волчий.
— Серобок? — открыла глаза и прислушалась Смиляна. — Серобок!
Побежала она на вой в сторону леса. Однако не только Смиляна это услышала. Слева девочка видела, как деревня подняла уши востро, как все выбежали на звук с тем, что под руки попало: вилы, ожиги, дубины, топоры и калуны.
Чем ближе становилась Смиляна, тем темнее становилось всё. Ночь неумолимо обгоняла её. Вскоре и все женщины обогнали Смиляну.
— Куда ты, деточка? — схватила Смиляну за рукав красного платья одна их них. — Не слышишь? Волк-зверина! Авось и не один!
Всё произошло быстро. Девочка лишь рот открыть успела, как оказалась с грубостью отшвырянной на мокрую траву. Сердце бешено стучало. «А если это Волчица! Надо им сказать!» — волновалась Смиляна.
Столпились бабы напротив леса и стали ждать под сумерками того, кто выйдет из леса. Блеснули, как лунная гладь, глаза за стволами тенистых деревьев. Зверь не завывал. Не рычал. Не бросался. Лишь в тишине пробирался к деревне. Слышался только глухой треск веток и мокрое шелестение опавшей листвы.
Смиляна видела, как из лесу, тяжело ступая на лапы, пробираясь через густую границу, вышел волк. Почти как во сне. И пасть его была занята. Но не лыком. Ребенком.
Серобок нёс в зубах ребенка. Умерщвленного. Но порезов от когтей и укусов от клыков на нём не было. Серое, маленькое тело слабо болталось, глаза его были закрыты, брови чуть наплывали на них, рот иногда, с шагом, раскрывался, а руки и ноги бессильно тянулись к земле. Одна рука крепко сжимала мокрые лоскутки луба. Не волк лыко рвал. Ребенок. Ребенок рвал лыко.
Серобок опустил ребенка на землю, а сам завис над ним с опущенным взглядом. Всё замерло. Все замолчали. Слышалось лишь, что кто-то залился слезами, с трудом ловя увлажненный воздух. А потом послушался пропитанный ужасом и отчаянием крик:
— Казимир!
Казимир. Смиляна тут же узнала мальчика. Тот самый мальчик, радостный, веселый, неугомонный, бегающий кругами и достающий каждого, кого только мог, теперь бездыханно лежал перед всеми.
Остальных детей здесь не было. Только женщины и пара взрослых мальчиков.
Волк поднял взгляд на толпу. Виноватые карие глаза надулись и увлажнились волчьими слезами. Повернувшись к толпе растерзанным боком, он опустился к ребенку, положив морду рядом с ним, и тихо заскулил.
Тишина. Ревущая мать, упавшая на колени перед телом сына. Застывшая в бездействии толпа.
А сзади слышалось хлюпанье. По мокрой траве кто-то бежал, иногда спотыкаясь. Это был Хотимир, который едва отошел ото сна. Белая рубаха болталась на нём. А лицо белое. Белое от ужаса и злости. Глаза раскрыты и красны. Брови подняты. А рука поднимала и опускала в беге топор.
Он не заметил Смиляну на земле. Пробежал через неё, чуть не затоптав. Бежал прямо к толпе. К волку. К родному брату.
Он толкнул толпу... Но эта сшитая Смиляной рубаха. Аккуратная. С заботой. С любовью сшитая рубаха... В ней осталась игла, которую Смиляна забыла вытащить. Она впилась в правый бок, а потом, упав вниз, вонзилась в ступню. И Хотимир упал, выронив топор. Прямо перед волком. Прямо перед братом. И он, увидев серое лицо младшего брата, в ужасе и горе с криком заревел.
И все набросились на волка. Как набросилась на него перед этим Волчица.
Смиляна отвернулась, чтобы не смотреть на это, не сумев и пискнуть.
Чуть дальше, справа, выглядывал из густых зарослей леса белый волчонок. Он смотрел на толпу, выглядывал отца. Но не видел его. Он был готов выбежать к нему, но всё время возвращался в заросли. И через некоторое время, не дождавшись Серобока, белый волчонок скрылся в темноте леса.
Ночь наступила неожиданно. Неожиданно и быстро. В голове Смиляны гудело. Она не стала подходить к толпе и к Хотимиру. По крайней мере сейчас не хотелось. Заболела голова, неравномерно постукивая слева, глаза взбухли от сдерживаемых слёз, а руки дрожали. Едва встав, она повернулась и, опустив голову и не смотря назад, вернулась домой.