За дверью её ждал пустой дом. Нет ни Хотимира, ни бабушки Ясны. Перед печью валялось покрывальце, под которым она сидела вместе с Хотимиром, рядом с покрывальцем лежали клубки, а на столе, на котором она шила рубаху, лежали ткани и нитки.
— Зачем я его отвлекла? — спросила себя Смиляна. — Ему же поручили следить за детьми! Поручено было... не отлучаться! А я лишь о себе подумала. Лишь о себе...
Смиляна прошла внутрь дома, последовала в комнату и, завернувшись в покрывальце, притупила усталый взгляд в деревянную стену перед собой и заплакала:
— Казимир... Прости меня... И ты, прости меня, Хотимир...
Тихо скрипнула входная дверь. Кто-то вошёл в дом и медленно, словно на носочках, бесшумно, заперся изнутри. Шаркали ноги, пробираясь внутрь, а Смиляна всё слышала. Она, всхлипнув, забилась к стене, закрыла, крепко сжав веки, глаза и чутко прислушалась. Тяжелое дыхание прошлось по холодному телу Смиляны:
— Спишь, доченька?
Холод не уходил, но Смиляна, незаметно и быстро вытерев слезы, повернулась к голосу:
— Бабушка, ты вернулась?
— Да, моя милая. Но ты спи! Отоспись.
— Не могу, я хочу кое о чем рассказать, бабушка... О моих снах...
[1] Лыко — внутренняя часть коры молодых лиственных деревьев. преимущественно липы; кусок, полоса такой коры, используемая для изготовления верёвок, корзин, плетения рогож и т.п.; луб.
[2] Древостой — совокупность деревьев, являющихся основным компонентом насаждения, или совокупность древесной растительности, образующей лес.
[3] Кýхтá(из сибирского диалекта) — в данном случае, снег, скопившийся на ветвях деревьев. Иногда может означать густой иней или туман или подвид урагана.
[4] Ожиг(ожег, ожог) — палка замест печной клюки, кочерги. Деревянная, обгорелая с одного конца палка.
НОЧЬ
Слабо освещённая лунным светом ночь медленно накатывала сумеречную прохладу. Вдалеке, снаружи слышались приглушенные, недовольные, злые женские речи, прерывистый плач и хлипанье. Рвали, рубили волка. Убивали Серобока.
Веяло холодом даже дома. Только недавно жара жадно приставала к девочке, не оставляя её в покое даже в тени, а сейчас летний зной уступил ночному холоду.
“Зябко ли теперь Серобоку? Боязно до дрожи... А волчонок? Как же он без его приглядки? Ни матери, ни братьев, ни отца. Никого. Один он. Совсем один...”
Дыхание Смиляны сбивалось от мыслей, сами собой нависали под ресницами слёзы, а сердце то стихало, то бешено билось.
— Так что, золотце моё? — прикоснулась к продрогшему носу Смиляны бабушка Ясна и нежно ударила по нему.
— А? — отстранённо, приходя в себя, протянула девочка.
— О каких-таких снах рассказать хотела? Поведай бабушке. — Бабушка Ясна пригладила ей волосы, заботливо укладывая их за ухо.
Девочка продрожала. Стало резко холодно.
— Ой! Милая моя! Давай вставай, переоденься! Заболеешь же, деточка! Вся мокренькая!
Смиляна не отреагировала, продолжала лежать к ней спиной, начав ногтем указательного пальца ковырять перед собой стену:
— Плохая я внучка, бабушка...
— С чего это вдруг, моя милая? — удивилась бабушка Ясна.
— Дитё погубила, и ни одно...
Молчала бабушка, не понимая, о чём говорит внучка:
— Доченька, какой ты губитель.
— Казимир весь синий и серый из лесу вышел, бабушка! А если бы мы с Хотимиром не игрались, то ни его братик, ни Серобок не умерли бы! Если бы я не отвлекла Хотимира своим всем... — заплакала она.
Бабушка молчала, не перебивая и бережно приглаживая макушку Смиляны.
— Мне снился лес, бабушка... И я хотела туда пойти. Он звал меня, и ныне зовёт! Но мне так неспокойно...
— Зеркальце-окошко? — серьезно отрезала бабушка, резко перестав гладить голову Смиляны.
Девочка вытерла слёзы быстрым движением руки и, повернувшись к бабушке, увидела, как та переменилась в лице.
— Зеркальце-окошко? — повторила Смиляна.
На вопрос она не ответила, а переключилась на другое:
— Расскажи мне, милая, когда ты впервые увидела его во снах.
Бабушка не выглядела удивленной, а, наоборот, спокойной. Её карие глаза иногда сверкали от луны, руки свисали, а спина была прямая. Она встала, повернулась к окну, чуть подошла поближе и посмотрела на выглядывающую луну, которая косым полумесяцем освещала темный лес. Лицо Ясны озарилось серо-голубым светом, и она, словно, вдохнув ночные, свежие поры, задумалась и предалась воспоминаниям.