— Дай заплету, дай подберу тебе чего-нибудь милого, алого, яркого, красивого! — положила Ясна спицы и клубок на стол, встала с места и начала бегать по лачуге, а потом остановилась. — Ой! Или поздно уже, доченька? Ушел?
— Нет, бабушка! Не ушел!
— Ой! А что ты тогда сидишь и не говоришь ничего! Ой, внученька! Ой, что же делать-то!
— Бабушка! Постой!
Заволновалась от радости бабушка Ясна, побегала по лачуге в поисках хоть чего-нибудь красивого, но как только услышала Смиляну, остановилась.
— Не нужно ничего подбирать мне, бабушка! — начала девочка, с каждым словом становясь увереннее. — Мы с Хотимиром походили, посидели и захотели поиграть. Вот только я ему сказала подождать. Сказала, приду, у тебя быстренько клубочек попрошу поиграть и сразу вернусь.
— Ой! Ну что ж ты молчала-то, моя душенька! Забирай-забирай, конечно! Играй-играй, конечно! — подбежала бабушка Ясна к столу, отцепила от спиц красную нитку, завязала узелок на клубочке, чтобы не развязывался и отдала Смиляне.
— Бабушка! Негоже же так! Ты же вязала! У тебя не будет другого клубка, такого же яркого цвета?
— Не волнуйся, милая! Довязала я, бери-бери на здоровье алый клубочек, моя ты цветочек!
— Спасибо, бабушка! — Смиляна встала и обняла Ясну.
— Ой, ну чего стоим-то. Давай-давай, заждался Хотимир твой. Куда иголка — туда и нитка!
Поклонилась Смиляна, смущаясь, всё прижимала к груди алый клубочек и шла к двери сначала спиной, а потом, отойдя, пошла прямо, выйдя за дверь.
“Наврала” — всё корила себя Смиляна, идя к Хотимиру. — “Обманула бабушку свою. Что же я делаю-то...”. Девочка остановилась. Тяжко ей стало. “Наврала, ослушалась, а если в лесу затеряюсь, а если беду нагоню на деревню? Что же с бабушкой станет-то? Что же люди с ней сделают, когда узнают, что я, непослушная такая, ужас сотворила!”
Смиляна пала наземь и ударилась коленкой о маленький камешек, слегка расшибив её до алой крови. Однако занята была беспокойная душа девочки о другом. Не чувствовала она колющей боли, но чувствовала рвущее сердце нещадящее горе. Смиляна сидела на ушибленной коленке, смотрела на низкую зеленую траву и на словно только что выросший перед ней юный цветочек с красивыми голубыми, как небо, лепестками, слабо трясущимися от собственных переживаний, всё думала, что совершает ошибку, и залилась слезами.
ПЕСНОПЕНИЕ ГЛАСИ
Поле, только что цветущее в ярко-зеленых растениях, опылённых тружениками весны и лета, и шумное из-за безобидных побоищ детей, казалось, изменилось в нечто иное, лишенное всякой радости и ребячества. На плечи Смиляны взвалился труд, который она едва могла перенести. Груз давил на неё с каждой слезой, и девочка пригнулась, опустила голову к земле и ногам. Что-то острое кололо её сердце, растирало каждую ее частицу до полного изнеможения, а вскоре когти начали скрести и уши, заставляя Смиляну остаться в глухом одиночестве. Каждая мысль о лесе, сне и о... бабушке отдавалась гулом в висках, отчего Смиляна начала поспешно закрывать уши. Всё крутилось у неё в голове, и четкий образ перед ней не застывал.
Всё было похоже на бурное течение речки во время таяния снежного покрова, которую девочка с любопытством и страхом наблюдала каждую весну. Но самая бурно ревущая водопóлица[1] случилась прошлой весной.
Зима выдалась обильно пушистой и невероятно холодной. В первую же ночь, когда резко заледенел крой речки, замерзли насмерть двое детей во сне, поскольку потух в доме огонь, здоровый бык и две коровы, а может быть кто-то еще не спасся от беспощадного выдоха первого холода. И день за днем лишь холоднело. Потом начали прилетать крупные снежинки, стремительно скатываясь в новую, белую шерстяную простынь. Не успела опомниться Смиляна, как всё начало сверкать за окном, а дверь, заваленная с обратной стороны, с трудом открывалась. Лишь с теплой одеждой можно было находиться в домах, а на улицу приходилось одеваться еще плотнее, укутываться в одежду, да так густо, что потом казалось, что каждый в деревне ходил как старая курица со своей последней кладкой яиц.