У задней террасы нашего дома, а она выходила в лес, в такую глушь, что однажды, когда все были заняты десертом, из темной гущи плюща выползла змея — вполне безобидная маленькая змейка, не больше метра, — и шлепнулась прямо на кафельный пол, под отчаянный визг девочек и к пущей радости мальчишек, которые тут же кинулись за ней следом, стараясь, впрочем, держаться на безопасном расстоянии, и гнались за бедняжкой, пока она не скрылась в зарослях кустов за домом… Ах да, так вот у задней террасы нашего дома была особая репутация, безоговорочно принимавшаяся всеми нами на веру. Считалось, что на этой террасе никогда не бывает жарко, никогда, понимаете? Если солнце палило уж слишком немилосердно, а свежий ветерок с моря почему-то переставал дуть, отец позволял нам, детям, полить кафельный пол из лейки, после чего под сенью плюща сразу же становилось прохладнее.
Все мы не допускали и тени сомнения в необыкновенных свойствах нашей террасы, и горе тому неосмотрительному чужаку, который осмеливался с нами не согласиться, как это произошло однажды с сеньорой Фелисой. Как-то после обеда она принесла маме образцы вышивок и, развалившись в плетеном кресле, имела неосторожность воскликнуть: «Ну и жара!», обмахиваясь — неслыханное святотатство — пальмовым веером. На что мой отец, всегда такой вежливый, не замедлил ответить: «Сейчас же принесите сеньоре вентилятор — ей жарко!»
И только доктор Жункоза, большой специалист по части всевозможных святотатств, мог позволить себе, не вызывая гнев отца, свою любимую, но, увы, отнюдь не оригинальную шутку. В самые жаркие летние дни он входил на террасу, зябко кутаясь в свой белый старомодный пиджак, и произносил: «Знал бы, надел бы пальто, сеньор Фаркес. Того гляди подцепишь простуду в таком холоде».
Выспавшись после обеда, отец оставался в кабинете и работал до шести вечера, а домашние разбредались кто куда. Девочки, принарядившись и повязав волосы лентой, брали ракетки и вместе с прочей молодежью нашей небольшой «колонии» отправлялись в Кан-Бордес, где имелся теннисный корт. Мы, малыши, развлекались как могли: шли лазать по трапециям, а то принимались играть в кегли, бросаться шишками или строить шалаши из сосновых ветвей. Есть у меня старая фотография тех лет, сделанная отцом: у стола возле дома сгрудились бритоголовые мальчишки — нас непременно брили наголо каждое лето — и светловолосые девы… Словом, мы отправлялись куда угодно, только бы не играть на пустой террасе (взрослые уходили оттуда) — нам становилось страшно одним в сумерках, сгущавшихся по мере того, как неторопливое летнее солнце клонилось к закату.
Должен сказать, что послеобеденный сон был для отца столь же необходим, как для крестьянина, который, встав с петухами, в полдень отдыхает в тени смоковницы. И зимой и летом ровно в шесть утра отец уже сидел за столом с самопиской в руке, положив перед собой аккуратную стопку бумаги, и не отрывался от работы ни на минуту, если не считать завтрака и непременных ритуалов бритья и омовения. Так продолжалось до обеда — обедали ровно в половине второго и ни минутой позже, уважаемый сеньор Вильена, — а вечером отец, освеженный сном, по собственному его выражению, «переписывал набело» все сочиненное утром.
Однако пора топить печь, а сегодня это будет не так-то просто. Чтобы добраться до сарая, придется надевать резиновые сапоги и плащ. Головней у меня достаточно, а вот хвороста вряд ли удастся набрать: все кругом мокрое, дождь льет как из ведра и не думает переставать; «Журналь де Женев» пошел на растопку еще в первый день, так что теперь воспользуемся телефонным справочником двухлетней давности. Кстати, дрова вполне можно найти и в гараже, там всегда валяется всякий деревянный хлам. Правда, придется брать с собой фонарь — лампочка, увы, перегорела.
Что ж, после размеренной жизни в Женеве здесь — трудности на каждом шагу. Ну и слава богу, иначе я снова принял бы облик образцового служащего, а с этим лучше не спешить — всегда успеется.