Но нет, она не плакала, по крайней мере на глазах ее не было слез.
Она сидела на диване, очень прямо, не откидываясь на подушки, держа в руках чашечку с остывающим кофе, и не отрываясь смотрела на большой портрет отца. Портрет некогда написал Сабатес (а не «знаменитый Планелья»), это единственная картина в доме, вообще-то мы не любим развешивать по стенам фотографии и портреты родственников. Адела не отводила глаз от лица человека, которого никогда не знала, вернее, знала задолго до того, как стать его невесткой, знала по прочитанным книгам. Казалось, она произносит какие-то слова, может быть, молитву, но не тихую и благоговейную, а страстную и отчаянную. Взглянув на Аделу в это мгновенье, я понял, что люблю ее, любил всегда, понял, что теперь моя любимая женщина чувствует себя одинокой, хотя я совсем рядом, в двух шагах… Эта мысль вихрем пронеслась у меня в голове, пока Адела внимательно смотрела на большой портрет отца.
Но вот она повернулась и застала меня врасплох: прочла в моих глазах грусть и мучительную тревогу. Взяв мою руку, она тихо спросила: «Может, нам нужно поговорить?» Я молчал, и Аделе пришлось самой ответить на собственный вопрос: «Нет, еще рано».
Затем она торопливо допила кофе, и мы отправились по своим делам: жена — хлопотать по хозяйству, а муж — в мастерскую, приклеить ножки к старинному английскому стулу, который сильно расшатался. О нет, я вовсе не умею чинить стулья, просто это был хороший предлог, чтобы побыть в одиночестве, сесть у окна и, приклеившись к стеклу, смотреть, как люди снуют возле большого здания торгового центра, наблюдать субботнюю жизнь Женевы, обычную скромную жизнь, от которой я прятался за стеной молчания. В тот день стена могла дать трещину… Но этого, увы, не произошло.
Перед отъездом в Женеву надо бы разобрать мебель в двух верхних комнатах, над которыми будет надстроен этаж, и перетащить ее куда-нибудь в другое место, чтобы не мешала каменщикам.
Вспомнив об этом, я спустился в подвал (он расположен под залом для игры в настольный теннис) поискать какой-нибудь инструмент. Накануне я обшарил весь гараж, но не нашел там ничего подходящего.
За последние годы в подвале скопилось множество самых неожиданных и странных вещей. Кое-что напомнило мне о тех временах, когда мы еще жили в Барселоне, а нелепые стенные часы — «Сувенир из Швейцарии» — я привез из моей первой поездки в Женеву. Рано или поздно эту рухлядь найдут дети — а может, невестки, зятья или внуки, — в их глазах она обретет особую ценность, а в новом надстроенном этаже — новую жизнь. Возможно, эта кофейная мельница станет ночником в комнате Марии.
В Женеве подобные вещи у нас не скапливаются. Зато скапливаются другие. Здесь, как и во многих местах, существует прекрасная традиция: каждый месяц в определенный день, назначенный местными властями, все жители квартала сносят в одно место все, что им мешает, от чего они жаждут освободиться: старую мебель, пружинные матрацы, тюфяки, испорченные пишущие машинки и прочий хлам. На следующий день приезжает специальный грузовик, забирает вещи, и после тщательного отбора большая их часть безжалостно уничтожается.
Однако, прежде чем это произойдет, накануне вечером в квартале начинается настоящий праздник. Старьевщики и антиквары обязательно наведываются сюда и иногда «вылавливают» довольно ценные вещи. А жители выходят подышать свежим воздухом, прогуливаются по улицам (а кое-кто ездит на машине) и никогда не остаются внакладе. Поэтому утром грузовик увозит лишь жалкие остатки того, что выбросили накануне: разорванные матрацы, распотрошенные и совсем негодные кресла или холодильник, откуда уже вынуты полочки и ящички.
Таким способом к нам в дом попали многие вещи. «Надо взять, такого дерева теперь днем с огнем не сыщешь», — говорит Микел и тащит в дом сломанные самодельные полки с торчащими ржавыми гвоздями (он обожает возиться с разными деревяшками). «Я сама займусь обивкой», — на этот раз Эулалия обнаружила нечто весьма ценное — старое разодранное кресло (через месяц она обязательно выбросит его).
Но иногда среди хлама можно отыскать «жемчужное зерно». Теперь люди часто выбрасывают вещи раньше, чем они состарятся и сломаются, если что-нибудь надоедает или выходит из моды. Поэтому мои дети сделали на свалке ценные приобретения: Адела теперь гладит белье под аккомпанемент транзистора, который работает безотказно. («Ловит Испанию» — такие слова можно увидеть в витринах некоторых магазинов, где продают радиотовары. Предприимчивые торговцы рекламируют свой товар для тоскующих эмигрантов, мечтающих услышать «голос родины».) Когда Виктор принес транзистор, я сказал с видом знатока: «Можешь выбросить это старье. Его уже не починишь». Однако я ошибся: приемник оказался в полном порядке, просто сели батарейки, как только их сменили, он заработал совсем как новый. Какой-нибудь восточный человек или африканец из состава дипломатического корпуса — еще в прошлом году он имел чин лейтенанта, а то и сержанта, но теперь новый режим сделал его культурным атташе страны Момбурляндии, — обнаружив, что маленький черный ящичек замолчал, с удовольствием выбросил его на свалку, чтобы купить новый, разумеется бо́льших размеров. Он торопится жить — со дня на день на его родине может произойти переворот, и новоиспеченного атташе расстреляют, скажем, в среду вечером.