Не кичасяь, не бахвалясь заранее.
Мы же, други мои, не торопимся,
О былом вспоминаем с почтением.
Сказ у нас прозрел, о братья́х одних,
Что лицом да обличьем единожды,
От одно́го они тятьки, матушки,
Но была между ними разминочка;
Цветом ока они отличалися,
У одно́го он синевой горел,
У другого темнел, как земелюшка.
Но души друга в друге не чаяли,
Друг без друга себя и не мыслили.
И настолько они были ладные,
Что когда на земле появлялися,
То людины улыбкою трогались,
Любавалися, восхищалися.
Наказал им дед, их по матери,
Вы шукайте, робята, сторонушки,
Пусть один идёт в солнце красное,
А другой идёт, во снега больши́х.
Так и сделали, не ослушались,
Брат, что синь глаза, во снега пошёл,
Ну а тот, другой, в жарку сторону.
Долго ль, коротко, братия странствовали?
То до нас не дошло, то неведомо,
Только стал народ по указке жить,
Всё, как есть, от них позаимствовал,
Перестал народ горьки слёзы лить,
Наступила пора, благоденствие.
Обженили их на красавишнах,
По традициям испокон веков.
Долго пир горой вспоминался всем,
Вспоминался всем, да с улыбкою.
Но пришли, вдруг, люди незнамые,
Говорить стали речи охульные,
Что один де брат, правдой ведает,
А другой де с кривдою знается.
Говорили чва́нясь, бахва́ляся,
Речи скверные, непонятные.
И оттуда пошло разночтение,
Покатилась колесиком удалым,
Как потом оказалось, злопамятным.
Я слушал и смотрел ему в глаза, не отрываясь, а он открывался для меня по-новому. Я просто вспоминал его. Его рассказ, как былина, то вызывал улыбку на лице, то тревогу и единственное, что мне больше всего хотелось, это продолжения. Знать, как всё было, и, прочь страхи и сомнения, просто знать, как всё происходило, к чему всё пришло? Почему два таких разных направления у таких родных, добрых и прекрасных Творцов.
Во сыром бору скит пустой стоит.
Не приходят туда Боги юные,
Братья юные, неразлучные.
Приходили они, всё безудержу,
А теперь, совсем отдалилися.
А молва летит незалежная,
Обгоняя коня навзгорочке.
Но осталось одно лишь умение,
Как с Богами нам всем разговор ввести,
Чтобы было всё по желанию,
А Богам родным вразумение.
Поделили братьев на два крыла,
Чёрно-белое разумение...
Раньше были мы Богами,
Люди любовались нами,
Но пришёл железный век -
Стал убогим человек.
Позабыли подношения,
И не слышат приглашения,
Окрестили нас чертями,
Бесами и Сатанами.
Вдруг копыта появились,
И рога. Мы подивились!
Люди служат нам иначе,
Получают по отдаче.
Мы теперь в другой кондиции,
Поменялись все традиции.
Он смотрел на меня, смотрел сквозь меня, продолжая свой рассказ. Эмоции его были сдержаны, и лишь одна большая, глубинная печаль заполняла всё пространство.
Мои пальцы, как метеор с карандашом в руке, парят над бумагой, с трудом удерживая слова именно в той последовательности, чтобы верно и точно их донести. Всё это невозможно выдумать, всё о ком, о чём дальше пойдёт речь, это просто вложено свыше, и распакованной через рукописный текст, с одной лишь целью; донести до вас правду о параллельном мире и его красоте.
Полыхали вокруг пожарища,
Подчистую, вокруг всё каверкая.
Там, где скит стоял, лишь трава шумит,
Заросла туда тайна тропочка.
Уговоры да просьбы закончились,
Лишь мечи шипят угрожающе,
Было капище, стало лежбище,
Под огнём да мечом развалилося.
А Богов родных поиначили,
Оскопили их начисто, подчисто,
Молодых их жен позапрятали,
Чтобы не было вразумения.
Чтобы плакали да стяжалися,
Да виною себя облагалися.
Воссияй над нами солнце красное!
Разгони скорее тучи хмурые!
Я поведаю вам то, о вьюношах,
Что теперь у Творца в сотоварищах.
Тот рассказ поведу с глубины веков,
Из такой дали́, вам неведомой,
Сотоварищи - братья крылатые,
А в размахе полмира по мерочкам,
Каждый мог и свое, и товарища,
Труд свой знали, от «азъ», и до краешка.
Выручали людинов немерено,
И глаголили речи красивые.
А потом стал черед осмеяния,