Тоби сидит впереди, мнет сигарету уже второй час и пытается не курить. По его затылку видно, что детсад на заднем сиденье его достал. Он красноречиво молчит о том, что затея с римскими каникулами была плохой, очень плохой идеей. Но теперь уже легче доехать до рождественской елки на площади святого Петра, чем вернуться. Тобиас молчит и копит добрую волю, чтобы не сорваться на всех сразу, включая Колина. Рин не уверен, что доброй воли хватит еще на пять часов. В себе Рин тоже не уверен. Юра достал всех. У него явно шило в заднице, и он периодически хочет им поделиться. Рин вздыхает и вылезает из машины, идет вслед за Леруа. Платить. Потягивается на ходу и глубоко вдыхает. Даже на заправке пахнет йодом. У Рина такое впечатление, что воздух поменялся сразу после пересечения границы. Иллюзия, конечно, но очень стойкая.
— Пронто, синьоре, пронто. Милле грасиас. Бон вуайаж.
— За такие бабки золотой он будет, вуайаж этот, — Юрец уже пристроился третьим лишним и косит синим глазом в чек.
— Юрочка, не действуй всем на нервы. Возьми себе что-нибудь пожевать. Займи рот.
Колин так смешно тянет «о» и делает ударение на «чк», что больше похож на наседку с усами, чем на строгий воспитательный элемент. И, кажется, он единственный, кому путешествие нравится и кого ничего в нем не напрягает. Даже спертый запах в салоне. Как Колину удается быть таким спокойным и довольным — загадка. Рин оглядывается. Видит, что Тоби тоже разминает ноги. Хорошо. Когда они все снова утрамбовываются в А3, Рин оказывается зажатым между Иннокентиями, уже при выезде на трассу начинает клевать носом, еле приоткрывает глаза, когда в тоннеле Юрец опускает стекло, орет во встречный поток и пытается «сделать эхо», и окончательно просыпается, когда Тоби захлопывает уже полностью разгруженный багажник. Повсюду огни, пахнет карамелью и культурой. Они в Риме, и Рин все проспал.
Каждый берет свою сумку, и пробирается гуськом на пятый этаж, искать смежные комнаты в пансионе на пьяцца Паганика, за которые Тобиас уже заплатил. Недорого. Тобиас открывает, первым входит, первым выбирает себе место. С видом на развалины. Юрца вид не интересует. Он сказал, что в гробу видел раскладной диван и хочет нормально спать. Бека ставит сумку рядом с двуспальной кроватью, тут же достает ноут, начинает вводить пароль, налаживать интернет. Рин заметался между двухъярусной кроватью и пресловутым диваном. Выбрал верхний ярус. Потом нижний. Когда Колин пришел свободным оставался только диван. Его это вполне устроило.
— Я договорился. Завтраки внизу. Доставка продуктов — нам дали код. До двух ночи без проблем. Пиццерия за углом. Автоматическая прачечная в соседнем доме. Если нарисуем портрет хозяйки — паркинг бесплатный. Я в ванну.
Как он так может? Отчитался и свалил.
В город размять ноги они выбираются только поздно вечером. Колин — фан прогноза погоды, поэтому он точно знает, что дождя не будет, что можно не брать зимние куртки, что достаточно легких свитеров и ветровок. Хорошо иметь такого рядом. Рин спотыкается о последнее слово, но быстро догоняет Тоби и хватается за его руку.
— А мы пойдем завтра смотреть гигантскую простату у Колизея? Авангардная инсталляция, десять метров в высоту. Про глубину ничего не сказано. Я рекламу в «Пари Матч» видел. Статья называлась «Погружение в неизведанное». Я хочу.
— Юрочка, ты можешь погрузиться в простату когда захочешь. Но у нас с Тобиасом это факультативно. Нам сначала в Ватикан надо погрузиться. Это у вас каникулы. У нас дипломные.
За Юриной болтовней не замечают, как доходят до реки, потом плутают по улочкам, находят пиццерию, шумно едят и скопом вываливаются из переулка перед Капитолием. Это грандиозно. У Рина перехватывает дух еще внизу, а потом второй раз наверху, когда они наперегонки поднимаются по крутой лестнице. Он смотрит во все глаза на время у его ног. Потом на смеющегося в голос Колина, на довольно улыбающегося Тоби, на Юрца, который прыгает в шпагате, заставляет Беку фотографировать, проверяет как получилось, прыгает снова. Он чувствует, что его губы растягиваются, отражая всеобщее настроение, потому что он тоже часть всего этого. Улыбка сопротивляется, точно лицо от нее отвыкло и не хочет принимать. В этот момент руки Тоби его подхватывают и поднимают высоко над землей:
— Попробуй дотянуться! И загадай желание. Оно сбудется.
Рин выбрасывает руку и старается дотянуться до клыков, но палец скользит и ощущает только теплую бронзовую лапу, коготь, шершавую от дождей и ветров поверхность статуи вечной волчицы. Переводит взгляд на Ромула и Рэма. Вместе. Братья. В груди ухает, и он опускает руку, забыв про желание. Сэма не вернуть. Как и улыбку.
Они возвращаются еле волоча ноги. Даже Юрец затих, просто идет рядом с Бекой и прокручивает наделанные фотки. Он взобрался на плечи Колину и общупал волчицу вдоль и поперек. В комнатах все снова начинают разговаривать, делиться впечатлениями, возбуждение от дороги, города, съеденного и выпитого никак не спадает. Рин подходит к окну. За ним тоже развалины. Время назад. Им две тысячи лет. А подсветке, судя по всему, всего года три максимум. А как все вместе органично смотрится. Ему тоскливо и радостно одновременно. Словно он одновременно что-то снова теряет, но взамен приобретает нечто не менее, а может быть, и более ценное. Через некоторое время усталость начинает брать свое. Спать хочется больше, чем думать, смотреть и осматриваться. Завтра. И обои в розочку, и натертый паркет, и содержимое холодильника, и туалет — все завтра.
— Иди спать. Вареный уже, — Рин тыкается макушкой в стоящего за спиной Тоби и прикрывает глаза. Хорошо. Так бы и заснул. Стоя. — Хочешь, ложись пока на мою кровать. Я все равно спать не буду.
— Мм, — Рин продолжает стоять с закрытыми глазами.
— Я тебя переложу потом.
— Мм, — Рин переносит центр тяжести влево и оседает на мягком матрасе. Растягивается головой в проход, потом ложится ближе к краю и поджимает колени. Теперь можно дремать и слушать, как шумит вода, скрипят половицы паркета, смеются за окнами, где-то громыхают, бухают и пронзительно свистят постновогодние фейерверки. Рин первый раз так далеко от дома, ему кажется, что это и есть — стать взрослым и увидеть мир.
Рин просыпается на рассвете, но глаза открывать не спешит, смакуя остатки сна и себя в нем. Окно раскрыто, и в комнате свежо. Он чувствует это носом и щеками, потому что все остальное плотно завернуто в шерстяное одеяло. Тело приятно томится, в груди и животе тянет сладко, в руках и ногах тяжесть и лень. Хочется нежиться и мечтать. Он никак не может сообразить, где он и что это за комната, а главное — когда. Слабо пахнет кофе и булочками с ванилью. Кажется скоро вставать и ехать в Нагорную на тренировки, а потом в школу. Но Рин точно знает, что сейчас шесть утра и у него есть еще время. Солнечный луч пролезает через зашторенные, но не закрытые створки окна, греет Рину ухо, щеку и ладонь, играет с пылью. Рин спросонья разлепляет ресницы и через прищур смотри на луч, тянет руку из-под одеяла и хочет ухватить золотую нить, потянуть. Он раздвигает пальцы, смотрит, как свет проходит сквозь, как начинает розовым просвечивать кожа, натянутая между пальцами. Кошачья лапка. В этот момент в ухе урчит. Рин продолжает играть со светом, смотреть, как по коже бегут мурашки, чувствовать ухом мягкое и урчащее. Рот сам расплывается в улыбке. Персиковой косточкой пахнет только дома и только в шесть утра. Понимание момента наконец наступает. Ему просто очень долго снился страшный сон. Это живот Сэма урчит у него под ухом. И такой родной запах может быть только от него, правда же? У него же никогда не было никого роднее. У Рина такое чувство, что он наконец нашел свое место, устроился на нем, умостился и другого ему не надо. Вставать совсем не хочется, хочется снова заснуть в тепле. Но что-то заставляет проверить. Он ведь точно ничего не путает? Рин сучит ногами, выпрастывает их из тепла, чтобы было легче развернуться. Не хочет давить на живот, на котором так мягко и удобно было спать. Поворачивается и просит, как всегда просил дома спросонья у мамы или у Сэма: