— Да не знаю я!
— Хуйли Тоби с тобой возится, если ты до сих пор ничего не знаешь?!
Рин бурчит запальчиво:
— Хочет и возится. Он и с вами уже месяц возится. Подумаешь. А какие у вашей метки ограничения? Это-то можно и без системы рассказать. Или боитесь про такое трепаться?
— А чего бояться? Это уже не секрет. Мы не можем, как Тоби, в авторежиме. Всегда должны быть вдвоем, — вопрос видно выводит Юрасю из себя, ему надо от него убежать. Он начинает беспокойно оглядываться. — Так. Чо мы тут стоим? В ногах правды нет. Пошли уже куда-нибудь. Жрать хочу.
— О, Юра, тут рядом негде, — ну откуда Бека это знает? — Все для лохов. Надо машину. Давайте сразу до Святого Петра. Там пожуем на набережной. И Колина с Тоби подождем. Сейчас три. Пока суд да дело — будет пять. Заодно придумаем куда вечером…
— А тут и думать нечего. В боулинг.
Они не сговариваясь доходят до дороги. Рин плетется следом, но рот закрывать не собирается. Не нравится вопрос про ограничения — у него созрел другой:
— Если у Тоби астерикс — это метка, то какой же он особенный? Он меченый.
— Так это не Тингара метка. Это Сэм ему устроил. Свои нити силы вплел. Для контроля. И чтобы систему лучше держал.
Бека поднимает большой палец. Юра встает рядом, опять весь подбирается. Рин смотрит:
— О, а у вас опять глаза разные. Или…
— Так ты можешь входить в чужую систему, идиот! Да еще без разрешения, — Юра взрывается как гремучая граната со слезоточивым газом. Только вместо газа — плевки. Рин отскакивает и трет лицо. — Глаза — это наша метка. Она как линза — цвет меняет. Смотри-ка чего, не совсем бесполезный.
«Вот спасибо, утешил, » — думает Рин, но тут же понимает, что узнал для себя нечто потрясающее. Он может быть Тоби полезным. А ведь Тоби ему это уже говорил. Просто тогда это так дико было. Нереально. А про шрам он ему ничего не говорил. Не хотел расстраивать?
— Может и лечить умеешь? — Рин возвращается в реальность и пожимает плечами. — Да что ж ты ничего не знаешь, горе луковое! Тебя надо в школу. Пусть Ривайен посмотрит.
Рин молчит. Тоби говорил, что в школе он уже был. В памяти дыра и страшно. Но он виду не показывает. Незачем им знать.
— Эй, пацаны. Кончайте базар. Поехали.
Он вслед за Юрой мостится на заднем сиденье фиата. Бека впереди, что-то объясняет водителю на английском, потом на французском, потом, измучившись, по своему обыкновению извлекает непонятно откуда карту города и тыкает в нее пальцем. Пока он все это делает, они уже прилично отъезжают от виа Лабикана Юрася, отлипнув от окна, тычет пальцем на серое здание с мозаикой на фасаде:
— Глянь, на школу похоже!
— Да у тебя все на школу похоже. Тебя на Луну запусти, и там будет на школу похоже. Нафиг она тебе везде мерещилась?
Рин не понимает, как что-то здесь может напоминать Францию. Он тонет в широких улицах, огромных площадях, помпезности и рюшечках. Первый день — а он уже хочет домой на де Голля и в студию на Неверуа. От чужого он, оказывается, быстро устает. Можно бы еще поговорить, но его уже никто не слушает. А сам он больше не находит правильных слов, чтобы привлечь к себе внимание. Рим заполняет собой все. Рим похож на захватчика. Он опасен, хотя кажется красивым и солнечным. «Как Сэм», — думает Рин. Эта мысль пугает, кажется криминальной. Он старательно засовывает ее подальше, как мятую десятиевровую бумажку.
========== IX. ==========
«Стало казаться нам, что понимают друг друга
соединенные в пару дети без слов,
словно говорят друг с другом в своей голове.
Замечали мы еще, что стоит одному позвать,
другой оказывается рядом незамедлительно,
словно и не было его в поле на работах до этого момента,
или словно не сидел он на другой стороне монастыря в своей келье».
Из тетради Ривайена Форсайта. «Сказание о Нитях Тингара».
07.01.2018, понедельник
Они устраиваются на небольшой площади, среди голубей и газовых обогревателей, высоких, как фонари. Места за столиками исчезают со скоростью бутербродов с икрой на халявных презентациях. Ребятам стоит немалых усилий отстоять два лишних стула и тяжелое меню с золочеными, под цвет куполов и статуй, буквами. Они делают заказ. Две мега-пиццы исчезают, не оставив после себя в желудках сколько-нибудь внятной тяжести, зато развязывают языки. Забыв о времени, мальчишки наперебой спорят, уже не замечая, как вокруг лязгают сдвигаемые столики, роняются ножи, вытряхиваются карманы в поисках завалявшейся мелочи «на чай».
В пять часов Юрася спохватывается и набирает Колина:
— Вы скоро? Отлично тогда. Выходите по Санта-Анне до Корридоров, а там прямо до Пии, и мы прям на ней! Да, Колин, я тоже считаю, что мы классно приземлились. Давайте уже быстрее, мы тут есть хотим, нет, без вас не начинаем.
— Врун, — Бека поразительно лаконичен. После того, как молоденькая чернявенькая официантка поставила огромные тарелки перед их носами, он постоянно жует и говорит преимущественно междометиями.
— Это почему врун? — Юра зажимает трубу ладонью. — Просто не хочу никого травмировать. Они же голодные. Обидятся еще. Нет, ничего, — орет он уже в трубу. — Это Бека спрашивает, что заказать. Да козе понятно, что пиццу, я про пироженки… Амаретто? Спиртное сами закажите. Я потом пробу сниму. Все, поняли. Ждем. Будут через двадцать минут. Время пошло.
***
Вечереет по-зимнему рано, стволы деревьев и силуэты домов преграждают путь солнечным лучам, разбивая их на мелкую светящуюся морось. Это как раз те полчаса, когда туристки всех возрастов покидают магазины, как саранча покидает опустошенные поля. Все вокруг суетится, повизгивает и привлекает к себе внимание. Тобиас и Колин приходят, окруженные возбужденной толпой. На фоне всеобщего нескромного энтузиазма друзья смотрятся какими-то потухшими и уставшими. Даже вчерашняя дорога их так не измотала, как первый день в стенах Ватикана. Тобиас предлагает идти сразу в боулинг, пока еще есть силы. Пожевать можно и там. И вернуться до полуночи.
— Нам за сегодня надо еще сделать кое-какие наброски, — грустно поясняет Колин. — Завтра будет распределение по закрытым залам. Всех не пустят. Только тех, кого куратор посчитает перспективными. Мать вашу. Ну почему все так сложно?
Что можно на такое ответить? Все молчат. Но тут Юрася начинает мутиться:
— Что? В шесть часов в боулинг? — он всеми доступными способами показывает, что оскорблен до глубины души. — Кто ходит развлекаться в шесть часов? И кто заканчивает развлекаться в одиннадцать? Золушки, блядь! Это кощунство!
И они не идут. Идут только через два дня. Когда тот же Юра находит зал, относительно недалеко от их съемных комнат, в районе Корсо Франция. Огромный и дорогой. Но зато там только новые дорожки, хоть и ламинированные, и сервис работает до последнего клиента. Бека жмется. Рин показывает ему рекламу. «За каждые триста очков приз — бесплатная пинта. Вы можете выбрать в нашем баре любой из двенадцати сортов нашего лучшего разливного пива».
Бека читает. Потом еще раз.
— Не наебут?
— Не должны.
Этот довод окончателен.
— Вам пиво, а мне баранка? Отлично придумано, — Колин явно не в восторге.
— Такси вызовем, не унывай.
Они приезжают к восьми. Рин заходит с замирающим сердцем. Когда-то, теперь кажется, что в другой жизни, Сэм учил его играть. Он показывал, как брать, как разбегаться, как бросать. Показывал и объяснял. Только сейчас до Рина доходит, какими были тяжелыми слова, которые говорил ему брат. Тяжелые и точные. Они оставили в нем глубокие дорожки и теперь вернулись вместе с суетой вечера, стуком кеглей, криками игроков, запахом покрытия и резины. Словно всегда были рядом и ждали своего часа, чтобы проявиться. И Рин вспоминает, как выигрывал и как Сэм смеялся.
Дружеский удар по плечу выводит Рина из оцепенения, он нагоняет ребят у ресепшена, и все идет хорошо, пока Юрася не берет в руки шар.
— Что? Пластиковые? Да за такую цену, я думал, здесь реактивные будут.
— Юрочка, я удивляюсь, что ты думаешь иногда, — Колин стоит рядом и тоже осматривает шары. — Брось, тебе не идет. И потом, искусство кидать шары не зависит от материала. Пять тысяч лет назад египтяне каменные кидали и были довольны.