— Я не примитивный египтянин.
— Насчет первого я бы не был настолько уверен.
— Колин, я тебе убью.
— Не убьешь, мы в одной команде.
— Ну хоть обувь не вонючая, — Бека пинает ногой пол, подпрыгивает пару раз, разбегается и тормозит пяткой.
— А ты что, в тапки нос совал? Извращенец, — Колин морщит нос.
— Сам ты извращенец. Розовым болом запускать.
— А что я могу? Тут все шестнадцатые с широким распилом — розовые. Все претензии к администрации.
***
Они начинают не спеша. Рин с Тобиасом против Юрца и Беки. Колин катает шары между фреймами, разминается. Ни у тех, ни у других не получается выбить больше двухсот за партию. Рин чувствует себя в зоне к третьей игре. Но все равно пять кило его бола — это слишком маленький вес, чтобы разбить пирамиду. Он не дотягивает до страйков, бол не катится так, как он хочет, не набирает нужную скорость. Рин оставляет Тоби сплиты, недокручивает и понимает это: потерял хватку, почти потянул запястье.
Очередь Тоби бросать. Рин дышит и смотрит. Тот берет шар со стойки, прежде чем бросить, нежно пробегает подушечками пальцев по поверхности. Договаривается. И так каждый раз. И Рину от чего-то каждый раз становится неловко, он краснеет, но не может заставить себя не смотреть. Притяжение. Тоби запускает левой рукой, Рину сложно сказать, с какой скоростью. Шар мчится, как боб по ледяной дорожке. Может, сотку делает. Может, больше. Выбивает все одним махом. Рин продолжает смотреть, не отрываясь, Тоби еще в стойке и провожает шар, рубашка выбилась, пуговицы расстегнулись, ветер от климат-контроля поднял ее, распахнул. Отведенная в броске рука согнулась в локте. И локоть, и рубашка кажутся одним целым. Со спины — будто расправленное крыло.
Только к четвертой игре они с Тоби наконец делают хэмбоун, догоняют Иннокентиев и получают свою первую бесплатную пинту. Рин выпивает ее, как газировку, его никто не останавливает. Он ждет незамедлительного эффекта, но ничего не происходит. Ни хорошего, ни плохого. Но на пятой игре, после очередной пинты, ему кажется, что у Юраси темнеет один глаз и лицо приобретает такое выражение, как будто он что-то замышляет. Не к добру. Рин видит, как он что-то шепчет над шаром. Он готов дать руку на отсечение, что первый Иннокентиев тоже договаривается со своим болом. Только в системе. Дрессирует шары интонациями и передает Беке. А тот мечет, как норвежский бог молот, и выбивает очередной страйк, а вместе с ним и очередные триста очков. Иннокентии снова впереди. Но Бека больше радует пинта. Третья за вечер.
— Я тут отойду на минуточку, — говорит он загадочно. — Колин, подмени меня в новой партии, — и направляется в сторону бара.
Пока Шары возвращаются из ямы, а автомат расставляет кегли, он успевает вернуться, неся свои пинты. Девочка в фирменной футболке и кепке идет по пятам с еще тремя пинтами на подносе и огромной пиалой бесплатных крекеров и фисташек.
Колин вступает в игру вместо Беки. Зона разбега ему маловата, не хватает места, чтобы отступить влево на несколько половиц. Но он все равно выбивает, прямыми и четкими, как атомная бомба. Рин удивляется, как пинсеттер еще не разбился к чертовой матери и как это они еще идут ноздря в ноздрю.
Пинсеттер, в отличии от Рина, на Колина не обижается, безотказно и миролюбиво урчит и возвращает все в начальную позицию. Часы летят незаметно, как и счет в партиях. У Колина спэра только три из десяти фреймов. А Рин уже жалеет. Жалеет, что что начал ходить в качалку только два месяца назад и мышечной массы катастрофически не хватает, чтобы переломить ход поединка в их с Тоби пользу. Жалеет, что Бека, который кидал лучше него, но хуже Колина, распробовал эль, и в эль его затянуло с головой. Перед ним шесть пинт, и он отпивает то от одной, то от другой, посасывает нижнюю губу, облизывает белые пивные усы и бросает в рот очередной крекер. Каждый раз делает при этом такое сложное лицо, что Рину смешно. Но только он никак не успевает рассмеяться, потому что Юрася снова выбивает …. И его надо опять догонять.
Рин готовится запустить очередной шар. У него уже ломит плечи и заканчиваются силы. Может уже хватит? Зато у остальных горят глаза и развязываются языки. Тобиас наклонятся и говорит. Рину кажется, что в самое ухо, что тонкие, горячие и сухие губы дотрагиваются до мочки: «Два страшных врага боулера — это глаза и уши. Будешь бросать — закрой и те, и другие. Постарайся чувствовать. И да прибудет с тобой Сила». И Рин чувствует, как от слов Тоби сила действительно прибывает. От слов Тоби — азартно и весело, от них Рин взлетает вверх и падает вниз, как на американских горках. Он слушает и очаровывается, как маленький, когда слова так много для него значили, когда он им так верил. Когда они были для него запретным сокровищем.
От слов Тобиаса у Рина сердце переворачивается, и он долго и тупо смотрит на дорожку перед тем, как погнать шар. «Постарайся чувствовать». Рин чувствует, что рука соскальзывает. Закрывает глаза и старается не слушать. Но ловит странное ощущение единства с болом. Ловит, но не может удержать. Шар катит, выбивает только пять… Второй накат не лучше. Сила над ним потешается.
Тобиас смотрит на шестую и десятую кеглю, оставшиеся стоять после фрейма Рина, и жует кончик своего хвоста. Курить запрещено, и сигареты ему явно не хватает. Рин видит, как он сосредоточен, и ему даже кажется, что от этой сосредоточенности у Тобиаса нос становится длиннее. Это же просто игра. Просто болы. Ну зачем обязательно выигрывать?
— Если не хочешь выиграть, тогда лучше не начинать, — неожиданно тихо бормочет Тобиас себе под нос, словно подслушав мысли Рина, и, кажется, даже не замечает, что что-то сказал.
— Ах вы мелкие кровожадные и меркантильные говнюки! — продолжает он уже громче, смотря на Юрасю в упор. Тот бьется в приступе смеха, так, словно услышал лучший комплимент в своей жизни. — Вы же понимаете, что светлый момент великодушия уже прошел. Можете не ждать больше милоты и пощады.
Разбег Тобиаса Рин пропускает, зато видит, как рука и шар движутся как единое целое, как шар касается дорожки, как рука Тобиаса поднимается, провожая шар вдоль линии броска. Он выбивает. Они опять идут очко в очко, не давая Колину и Юрасе вырваться вперед.
После десятой партии снова ничья. В пять часов утра ни у них, ни у персонала больше нет сил. Они начинают последнюю партию. Решающую. И тут у Рина случается беда со слухом. То ли от выпитого за семь часов пива, то ли от эмоционального перенапряжения и острого желания выиграть. Он совершенно уверен, что первый Иннокентев забивает нечестно. Он слышит, очень четко и ясно слышит, как Юра и шар шепчутся, и Рина смущают интонации. Он уверен, что Юра не чист на руку и, как говорит Бека, цепляет к шарам слова, а потом дергает и меняет направления. Рин размахивает руками и кричит, что так нечестно. Все смотрят на него, а потом Колин, встретившись с Тобиасом взглядом, спокойно и деловито журит партнера:
— Юрочка, нехорошо, — а сам ухмыляется. Его-то упрекнуть точно не в чем. Он катает так, что бол каждый раз со страшной силой клюет первую кеглю и сметает все на своем пути.
И вот их последние четыре броска. Решающие. Тобиас делает страйк. Второй бросок. Он прицеливается между первой и третьей кеглей, разбегается и выпускает шар с небольшим хуком. Рин слышит, как шар разогревается на масляной части дорожки, как вращается размеренно и быстро, как трется о ламинированную поверхность, как врезается в тыл первой, задевает третью, сдвигает шестую. Отвернувшись и зажмурившись для верности, Рин слышит, как с гулким сухим стуком разлетаются кегли, считает, сколько их падает в яму. Не может быть! Шестая только сдвинута, десятая и седьмая торчат, как уши дикой необъезженной лошади и остаются на местах. Как же ты собьешь их одним броском? Рин почти уверен, что Тоби специально мажет и оставляет фрайм за ним. Но он выглядит таким виноватым, что Рин верит в судьбу и случай. Ему нужно выбить сплит и страйк. Это худший сплит, который можно только вообразить. Рин пытается читать дорожку, но, кажется, это не помогает. Он вытирает вспотевшие ладони о штаны. Он берет шар и пробегает подушечками пальцев по поверхности. Ему кажется, что шар вздрагивает от его прикосновения, отвечает и подчиняется. В голове крутится: слушать голоса вещей. Откуда это? Запускает пальцы в отверстия. И слышит свой шар, низкий и тяжелый, смотрит на светлые нити, которые тянутся от его пальцев к распилам. Голос в его голове — словно эхо. Ему не надо открывать рот и что-то говорить. Можно и без слов. Вернее, слова не обязательно произносить. Их просто можно чувствовать, еще до того, как они появляются.