и крепче любых замков.
Ринсвальд для меня — смысл жизни.
И он будет смотреть на мир глазами моей души».
Из дневника Самюэля Ришара
12.01.2018, пятница
Колин уходит пораньше. Пятница. В воскресенье — домой, а он еще без подарков. Тобиас задерживается. Остается на подольше, чтобы сделать копию спящего мальчика Греза — прорисовка волос и фактура его поражают, он готов поклясться, что Грез рисовал с Рина. Пока резкими и точными движениями переносит в блокнот линии и штрихи, думает вскользь, что раньше ему никогда не приходило в голову искать сходства с Сэмом ни на одной из картин.
Из Ватикана он выходит вместе со служащими почти сразу после закрытия. Теперь он спешит. Ужасно хочется проверить ощущения. Он уверен, что все уже дома, и что это будет очередной ненапряжный вечер, с прогулками, смехом, пиццей и выкрутасами Юраси. А потом будут разговоры и отросшие кудри Рина на его коленях. Пятый день подряд. Кажется, им обоим нравится, что Тобиас, читая, перебирает его вихры.
Первый раз это случилось в понедельник после Капитолия. Рин заснул у него на кровати, а потом, когда Тобиас сел рядом, не решаясь его будить, переполз к нему поближе, положил голову на живот, поворочился, пристроил ее пониже. Тобиаса тогда накрыло чувство нереальности. Он нерешительно запустил руку в черные непослушные пряди. Отчасти, чтобы проверить, не мерещится ли. Пряди были теплыми и настоящими. Как корешки книг, как ватман, как ветер в переулке, как засохший акрил на холсте. Тобиас пропускал их через пальцы и не мог остановиться. Они струились как нити, искрились в темноте и тишине, в самом сердце сердца старого мира. И Рин, свернувшийся калачиком, был такой… родной.
Тобиас прогоняет воспоминание, а то оно слишком реальное — висит перед глазами и мешает проталкиваться по муравейнику улиц. Рин. Кто-бы мог подумать. Тобиас подносит к глазам ладонь, сжимает-разжимает пальцы. Как новая. Месяц прошел. Месяц и одна неделя. И никаких следов. Как почти никаких следов не осталось от того Рина, которого он встретил в начале осени — напуганного зверька и настороженного зануду. Все так быстро изменяется. А после того, как в его доме обосновались Иннокентии, все изменяется стремительно.
Несмотря на то, что они с Рином слишком разные, что слишком много Тобиас скрывает от него из своего прошлого, Тобиас вместо того, чтобы отгораживаться, подходит все ближе и молится неизвестным богам, чтобы никогда не предать доверия. Для Рина доверие — это главное. Для него пропущенные ужины, невыполненные обещания, замолкания Тобиаса на полуслове — уже предательство. Когда он узнает правду, расставание не будет хорошим. Но Тобиас не хочет расставаться и не хочет чтобы Рин узнал. Не сегодня. А лучше — никогда. Ему хочется, чтобы время остановилось, чтобы мальчишка остался маленьким зверьком или птенцом, не замочившим носа в крови и разочаровании. Но Рин время торопит — делает все наперекор. Все что говорит Колин, все что показывают Иннокентии, все что видит на тренировках — все он смешивает, как краски, и выдает иногда как само собой разумеющееся: «Я думаю, что все вещи хотят быть названными. Надо просто почувствовать, что они говорят, и позвать. Тогда заклинание родится само. Я правильно понял, а Тоби?» Или в другой раз: «Если система — это особый пространственно-временной карман, то в нем можно превращать слова в материю, и перемещаться в пространстве, то можно и время перемещать. Двигаться во времени. Правда?» Тоби не показывал ему перемещения во времени, только в пространстве. Потому что никогда не делал ничего подобного. Никто не делал. Но Рин уже заглядывает со своей непосредственностью новичка туда, куда никто ходить не решается. Он думает не по правилам.
Мысли о Рине тесно связаны теперь с мыслями о Ривайене. Разговор двухдневной давности опять прокручивается в голове. В понедельник на одну неприятность будет меньше. Сэм конечно не успокоится, не такой он человек. Но будет передышка. А пока… Рина ему возвращать рано, так что здесь он вряд ли появится. Вряд ли ему удастся сорвать подписание нового регламента. Он не знает ни места, ни времени. На членов совета до понедельника Сэм тоже напасть не успеет. Они слишком разбросаны, слишком хорошо защищены. На Ривайена — не решится. Они с Натали ему не по зубам. И там целая школа таких, как Иннокентии. Да и ключ к системе безопасности меняется каждые два дня.
Тобиас запускает руку в карман, перебирает связку ключей. Нащупывает тот, что дал ему Рин. Ключ оттягивает пальцы, царапает подушечку щербатыми зубцами. Тяжелый и холодящий. Пальцам хочется противоположного. Мягкого и теплого. Как волосы Рина на его коленях. Или как губы Рина на его губах. Чувственно. То, как он себя чувствует рядом с Рином, отличается от всего, что было в его жизни. Прекрасно. С Рином боль перестала быть обязательной гранью удовольствия. И ему совсем не хочется никому ничего доказывать, смывать вину кровью, очень часто не своей. С Рином Система перестала быть кладбищем, а Наследие повинностью. Рину вообще плевать на правила. Он как-то умудряется смотреть на Тобиаса по-особенному. Под таким взглядом Тобиас не чувствует себя оружием. Это совсем не так, как с Сэмом, или с Ривайеном. То, что он чувствует в присутствии Рина — да и в его отсутствии тоже — больше, чем просто выполнять приказ любить. Но он пока не решается подобрать для этого верное слово.
Тобиас так задумывается, что не замечает, как тени от домов становятся слишком длинными, а в ногах неприятно путается темнота. Он решает поспешить на солнечную сторону. До нее только рукой подать и дорогу перейти. Но в этот момент в воздухе что-то лопается. Незнакомый голос произносит приятным баритоном у самого уха:
— Тобиас?
Тоби резко оборачивается и только в этот момент обращает внимание на идущего вплотную к нему высокого, почти одного с ним роста, мужчину неопределенного возраста, где-то между сорока и пятьюдесятью. Мужчина аккуратно теснит его от дороги к невероятно высоким подъездным дверям. Тобиас смотрит в холодные расчетливые глаза, окидывает взглядом породистое лицо, дорого постриженные волосы с благородной проседью на висках, модный покрой пиджака. Ничего выдающегося. Такие лица мелькают на приемах и премьерах — моментально забывающиеся маски.
— Да. Добрый вечер. Я могу вам чем-то помочь? — Тобиас отмечает, что незнакомец удовлетворенно лыбится, и голова его вдруг кажется диспропорционально огромной по отношению к телу. Как в кривом зеркале. Тобиас сглатывает. Он уже в системе. Когда он в нее вошел и как? Он ничего не заметил. И система не та, что учат открывать в Школах. Очень интересно. Тобиас гладит пространство. Красиво. Очень красиво. Тоньше, элегантнее, сильнее, плотнее, непроницаемее. Карман Ришара-Форсайта кажется моделью прошлого века. Тобиас непроизвольно прячет левую руку за спину и прядет пальцами, пытаясь почувствовать, «найти общий язык» с чужой реальностью.
— Нам нужна флеш-карта, которую вы взяли в комнате вашего погибшего Целителя Самюэля Ришара.
— Простите? Я вас не совсем понял. Что вам нужно?
— Флешку. С тремя записями камер наблюдения школы на Нагорной.
— Не понимаю.
— Тогда давайте пройдемся. Надо поговорить так, чтобы вы поняли. Это неподалеку.
В голове мелькает мысль открыть свою систему и сбежать. Но где гарантии, что они не пойдут за ним, что он не приведет их к Рину? Если он не заметил, как за ним пришли, он может не отследить и как за ним пойдут.
Холеный тип, словно уличив его во лжи, хмурится. В тот же момент подходит второй. Значительно моложе, но с такими же холодными глазами. Оба одеты одинаково в безупречно-шуршащее в такт безупречным движениям, в мягкое, в темное. В тени трудно понять в какое: темно-синее, темно-красное, темно-коричневое, темно-зеленое. Тобиас всматривается, словно именно это сейчас важно. Понять, какого они цвета, внешне и внутренне. Надо же. Флешка. Могли бы придумать что-то пооригинальнее. Хотя зачем? Бадибэгер. Предатель. Нарушитель правил. Монстр. А теперь еще и вор. Оригинальность явно будет лишней.
Вместе они заходят в арку ворот. Тобиас поднимает глаза — какие они все-таки высокие. И сразу оказываются на античном форуме. В самой старой его части, там, где обычно закрыто.