— Давайте мы повторим вопрос, а вы, уважаемый Форсайт, попытаетесь на него ответить. Где флешка?
— А кто спрашивает?
Двое переглядываются, как переглядываются застигнутые врасплох разбойники. Полотно системы колеблется и изменяется. Вместо лоска на лицах появляется опасное, вместо темного проявляется рыжее и черное. Такое ощущение, что только что Тобиас стоял перед фреской Джотто, а теперь вместо Джотто у него перед глазами Караваджо. И вместо изысканности и благородства одного — кровь и распущенность другого. Он непроизвольно ежится и наконец перестает гладить воздух. Незнакомая система начинает давить на него, как на инородный элемент. Воздух становится спертым, и от всего идет запах прелого жасмина и молодой плесени, такой приторный, что невозможно удержать рвотный позыв. Так пахнет беспредел. Так пах сложенный вчетверо листок мелованной бумаги, который Рин вынул из кармана Ноунеймов. Но есть и еще один аромат. Откуда-то сверху меняющийся ветер приносит кислинку с нотой жестокости. Вот и ответ. Игры закончились.
— Мы хотели по-хорошему.
— Не понимаю о чем вы говорите.
— Но по-хорошему не получается.
— Что у вас за система?
Но они не слышат или делают вид, и отвечают вопросом на вопрос:
— Ты думаешь, что если ты научился терпеть боль — это поможет? Это даст тебе преимущества?
— Это атака?
— Ты думаешь, что главное — выдерживать сильные удары?
— Вас прислали Chemical&Spirit? Нет? Кто?
— Но это неверно. Чтобы было больно, необязательно бить сильно. Главное — знать, куда бить.
Ветер разносит слова между мертвыми камнями. Тобиас думает, что по Рину им ударить не удастся, а остальное неважно. Они же не достанут Рина, так ведь?
— Мы слышим твою неуверенность, — Старший рассматривает длинные крашенные перламутром ногти, потом резко отводит руку за спину. Яркий свет бьет по глазам. — Или отдаете нам флеш-карту, или мы забираем мальчика. Вернее не так. Вы отдаете нам флеш-карту, мы убиваем тебя быстро и забираем мальчика.
— Я буду сражаться. Я вызыва…
Метательный нож входит в бочину справа. Хорошо. В этом месте только мышцы и сосуды. Была бы у него реакция чуть хуже — нож торчал бы из солнечного сплетения. Тобиас рвет рукоятку на себя. На то чтобы реагировать на боль нет времени. Он просто знает, что она там, и очень вовремя, что она его главный союзник. Боль — это то, через что он понимает голос вещей. Но как же так? Он даже не видел атаки. Он даже не понял, когда и как. Это скверно и очень быстро. Черт, Иннокентии не справятся. Черт. Неизвестно откуда поднимается холодная ярость. Он готов запустить ее по второму, третьему, а если надо, то и по четвертому кругу, и так до тех пор пока от нее и от боли не родятся слова, нужные именно в этот момент.
Пара не спешит атаковать снова. Ждет? Что он сделает что? Скажет, где эта долбанная флеш-карта? Или им любопытно, как он ответит? Настолько самоуверенны? Надо собраться. Надо понять, как они это делают. Был бы Рин. Тобиас проводит рукой по рисунку за подкладкой куртки. Слева. Надо сохранить рисунок. Снимает куртку и кладет позади. Снова пробегает пальцами по плотной подвижной реальности чужой системы. Как там Рин говорил: «Если система это особый пространственно-временной карман, то в ней можно превращать не только слова в материю, но и время?» А если и правда можно подвинуть время. Если подвинуть время, они не заметят, как он ткет заклинание. Но как? И куда бить? «Чтобы было больно, необязательно бить сильно. Главное — знать, куда». И бить быстро. В его голове крутятся сомнения. Он дает им волю и время. Они бегут в разные стороны, а потом сходятся в одну точку. Он вдруг видит метку. Неприметное сечение слегка мерцающее темным за бархатными плечами. Из-за боли в боку трудно понять каким темным: темно-синим, темно-красным, темно-коричневым или темно-зеленым. Как интересно. Внешняя метка? Не на теле, а в пространстве и времени? Если ударить по ней? Выжечь в этом месте систему. Одним словом. Тем, что преодолеет все барьеры. Сильным словом. Тобиас набирает в легкие побольше воздуха, закрывает глаза и уходит в себя. Раз… Он чувствует красоту системы и ее дыхание. Его тонкие нервные пальцы впиваются в плечи. Его слегка качает. Он здесь и не здесь. Словно балансирует на цирковой лестнице, одной ногой в настоящем, другой в будущем, которого, если он ошибется, никогда не случится. Два… Его сердце замедляет ритм, и реальность Тингара тормозит. Да, именно так. Он уже чувствовал это. Именно так замедлялся мир, когда он целовал Рина. Еще медленнее. Три… И Тобиас делает шаг на одну секунду назад, отрывает руку от плеча, которое обнимал, бросает ее вперед и снова запускает время.
— Свобода! — Время рвется вперед, опаляет губы и ресницы. Как пламя ревет в пустоту туннеля, словно открыли тягу, сметает все на своем пути: и не успевший сформироваться защитный барьер, и пару, и метку. Огонь гудит. Кроме него не слышно ничего. Тобиас наклоняется поднять куртку, когда из огня раздается густой голос, надсадно цедящий слова сквозь зубы.
— Свобода — это миф. У тебя ее нет. Есть предназначение.
Тобиас выпрямляется и трогает горло. Свобода есть. Она — невозможно красивая иллюзия. Он в нее почти поверил. В этот момент он чувствует ветер. Ветер с форума. Система перестала быть плотной. Она пропускает внешний мир и позволяет почувствовать присутствие. Откуда-то сверху за поединком наблюдают. Тобиас спиной ощущает взгляд, досаду, тонкую, как лезвие под ногтями, неприязнь. Нервозность и сожаление. Он отвлекается на одно мгновение, и удар сваливает его с ног.
Пока он приходит в себя, его не добивают. Над ним издеваются. Цепкие пальцы сжимают мочку уха и дергают. Плоть рвется, и перламутровый гвоздик остается в отвратительно красивой руке.
— Доказательства никогда не бывают лишними. А теперь продолжим, — младший не спеша разворачивается, словно ему ничто не угрожает, разве что порыв не совсем холодного адриатического ветра, который крепчает и обещает бурю.
Тобиас поднимается. Медленно. Их самоуверенность — это блеф.
— А свобода — не миф, — система продолжает истончаться, и для Тобиаса это очевидно — она почти исчезла. Старший кажется тоже заметил. Надо действовать быстро и не дать им восстановить ее плотностью. Тобиас находит взглядом метку. Она превратилась в призрачную октябрьскую паутину, еще одно усилие — и ее сдует. — Свобода — это пока будущее безымянно, пока живое и неживое не выбрали свою сторону, пока время дает тебе кредит, хотя бы в одну секунду, когда не известно — кто ты. Свобода — это когда ты верен только чувству внутри**.
Система больше не безупречна, Тобиас каждым словом увеличивает ее уязвимость и уже близок к тому, чтобы взломать. Еще чуть-чуть. Разбить, как замороженную сталь на мелкие осколки — такие мелкие, что восстановить невозможно. Тогда Иннокентии справятся. Вряд ли существует еще одна подобная пара. Против него выставили уникумов. Спасибо, это честь.
Тобиас замедляет дыхание и готовится сделать шаг назад во времени, когда черный силуэт возникает прямо перед ним. Чужие руки словно дым накидывают на него сеть, сжимают мертвой хваткой. Три… и Тобиас отступает еще на одну секунду. Руки остаются позади. Тобиас хватает ртом воздух неглубоко и жадно. Получилось. Второй раз получилось. Этой радости достаточно для одной невесомой улыбки и одного заклинания, которое он закручивает из последних сил, как шар в боулинге, провожает, чтобы знать наверняка, что оно скользнет в обход выставленного щита. «Шар следует руке, рука следует духу»*** И через секунду попадет точно в цель, но… сначала попадут в него. Потому что у него была свобода выбора: или заклинание, или защита.
Когда украденная им у системы секунда истекает, он зачарованно наблюдает, как с чужих пальцев, сложенных щепоткой и вымоченных в крови, срывается уже виденное им секунду назад заклинание. Похожее на утонченный силуэт Эль Греко, витиеватое и красивое, выверенное, как кораническая вязь. Теперь от черного силуэта с его сетью не спрятаться во времени. Они не пожалели сил на него. Это чертовски приятно. Сеть стягивает по рукам и ногам. Приятный баритон рикошетит от последних солнечных бликов на вечных камнях, и ударная волна обнимает за плечи. Жаль, что больше не увидит Рина. Вот это действительно очень жаль.